Константин Хабенский. Самые светлые дни

О втором сезоне «Метода» вы говорили, что для вас это была возможность «докрутить» какие-то моменты, которые в первом сезоне не могли быть «докручены» – по разным причинам. Зачем нужен третий сезон?

Честно скажу: я не думал, что третий сезон нужен. То есть, конечно, он был нужен продюсерской команде, которая работает над сериалом, но сам я сначала так не думал. У нас были разговоры по поводу полного метра, но это разговоры. И вдруг Юра Быков позвонил и сказал: «Я придумал, как перезапустить “Метод”. Как сделать из него совершенно новую, мощную историю». Я спросил его тогда: «А ты уверен?» Он ответил, что на все 100 процентов. И я даже сценарий читать не стал: «Поехали!»

В новом сезоне Меглин, кажется, готовит себе смену – у него целая команда подопечных. Значит ли это, что вас в новом «Методе» будет меньше?

Скажем так, мне достаточно было моего присутствия в третьем «Методе» (смеется). Кто-то, наверное, скажет, что меня стало меньше. Для кого-то, наоборот, будет перебор. На вкус и цвет… Мне кажется, меня достаточно, чтобы раскрыть тему Меглина в этом сезоне, которую вы уже сами назвали: «Наследники его дела».

«Метод» прошел большой путь: от экспериментального «первоканального» сериала до современного проекта на «Кинопоиске». Новый сезон выглядит и смотрится иначе, чем первые два. В чем «Метод» остается верен себе?

В первую очередь это очень правильное послание «Все беды идут из детства». В этом действительно нет никаких сомнений. Но важно понимать, что в «Методе» таким образом не оправдывали маньяков, а просто старались подтолкнуть родителей больше заниматься своими детьми. Это созидательный посыл, как я его понимаю.

Говоря о первом «Методе», там были, естественно, недостатки: какие-то линии пришлось упростить, «выпрямить». Но он произвел резонанс. И «вошел» в зрителя, его до сих пор пересматривают. У меня есть ощущение, что третий сезон получился даже лучше – и первого, и второго. Мы привыкли, что третья часть – это «небольшие осадки, облачность без прояснений». Я пока видел ровно половину сезона, но уже могу сказать, что с «Методом» получилась совсем другая история.

Вы вспоминали, что в 1990-х попасть на экран можно было только через сериалы, которые в основном были про «ментов». Сейчас ситуа­ция схожая, но теперь все молодые актеры играют бандитов. И вы в этом смысле линию «мента» (в лучшем смысле этого слова) не предали до конца.

Вы сейчас повторили мои же соображения. Выбирая те или иные роли (я сейчас не про сцену говорю, а про кино), важно очень четко понимать, куда идешь, чтобы не повторяться. Поэтому спустя пять лет съемок в «Убойной силе» я понял, что мне нужно сделать паузу в криминальных сериалах и не играть людей в форме. Когда ко мне пришел «Метод», я понял, что пауза закончена. Это тоже была криминальная история, где человек работает на органы власти и внутреннего порядка, но роль была совсем другого свойства. Так что вы абсолютно точно заметили. Хотя пауза была большая, лет десять.

Это и для зрительской памяти важно. В этом году вышел сериал «Больница Питт», он еще и «Эмми» выиграл, – там главного героя играет Ноа Уайли, звезда другого медицинского сериала из нулевых. И у зрителя, конечно, возникает ощущение, что этого же героя помладше он уже где-то видел. 

Наверное, да. Главное, чтобы амплуа при этом не было похожим. Все-таки Плахов и Меглин – это совершенно разные люди. Именно поэтому я зашел в «Метод».  

Перед нашим разговором я посмотрел записи ваших ранних спектаклей: «В ожидании Годо», «Калигула» – то, что вы делали с Юрием Бутусовым в Театре Ленсовета. От вас там исходит бешеная энергия, но совсем иной природы. Сегодня в ваших работах намного больше… вас. Справедливо будет сказать, что каждый актер со временем неизбежно обменивает магнетизм на опыт?

Вы абсолютно правы. Один из великих педагогов на Моховой говорил примерно следующие слова: «Здоровье актеру дано для того, чтобы он нещадно сжигал его на сцене». Поэтому свою энергетику, тот самый магнетизм, о котором вы говорите, обязательно отдаешь площадке. Конечно, когда дается такой материал, тем более с таким режиссером, который умеет твою энергетику использовать, – это счастье.

Но природа так устроена, что сначала она дает, а потом забирает. Или, может, не природа, а главный режиссер, который сверху наблюдает, насколько честно все это делаешь. В любом случае, когда этот безмятежный щенячий период заканчивается, наступает момент содержания. Уже мало оказывается выскочить и всех порвать своей энергией. Хочется точно понимать, что происходит с персонажем.

Спектакль «Калигула», который вы упомянули, прожил десять лет. Только на восьмом году жизни этого спектакля я вдруг начал понимать некоторые моменты из монолога главного героя. До этого даже не задумывался, о чем там разговор: все держалось на энергетике и на том, как Юра Бутусов выстраивал свой спектакль. Я с Михаилом Евгеньевичем Пореченковым тогда поделился своими размышлениями: оказалось, что и ему стали открываться какие-то вещи (смеется). Мы очень поздно пришли к этому дополнительному содержанию, потому что оно как раз требовало времени.

А тоски по ушедшей энергии не возникает?

Сожалений по этому поводу у меня нет. Ностальгии – тоже. Слава Богу, что это было. Слава Богу, что мы этим делились. Кто-то успел увидеть вживую, кто-то – уже на видео (что намного хуже, чем вживую), но это все-таки было. И что-то еще будет дальше. 

Что касается энергии, иногда ее сознательно убираешь, потому что того требуют какие-то смысловые вещи. Бывает, специально держишь зрительный зал в паузе, необходимой для содержания, и здесь магнетизм как раз «подключается». Для того чтобы вести спектакль, следует идти чуть-чуть впереди зрителя. Поэтому энергия, на самом деле, уходит и приходит волнами. Иногда ее бывает даже слишком много.

Это как?

Ты выспался, у тебя случился накануне выходной, ты полон сил. Выходишь на сцену, а потом понимаешь, что именно этот спектакль лучше было бы играть в том режиме, когда у тебя нет сил. Иначе получается, что вложил ты больше, чем нужно.

Какое качество Юрия Бутусова лучше всего характеризует его как режиссера? 

Умение выходить за флажки. Знаете, когда стаю волков гонят, натягивают красные флажки, за которые они не выскакивают. Но есть и такие волки, которые могут выскочить. Об этом пел Высоцкий. Вот умение выходить за флажки, за геометрию сложившихся стереотипов и полнейшая неуспокоенность, не только до премьеры, но и после нее, ­— это все Юрий Никола­евич. Работать с ним было прекрасно.

Хотел бы я поработать с Юрием Николаевичем еще раз? И да, и не дай Бог. Думаю, многие коллеги разделят мое ощущение. Потому что, соглашаясь, точно знаешь, что отдаешь себя на разрыв мозгов. Те, кто с Юрой работал, это прекрасно понимали. Первую часть жизни мы работали вместе, дальше пути немного разошлись, но я следил за всем, что он делал: и в Вахтанговском, и в «Сатириконе», и в Пушкинском. Это было прекрасно. 

А еще я сейчас наберусь наглости и скажу, что со студенческой скамьи и по сей день мы с ним, как мне кажется, исповедуем один и тот же театр – эмоциональный. Театр, который не оставляет зрителя равнодушным, который его «вскрывает». Говорят, что не по системе Станиславского, но мне кажется, что абсолютно по системе. 

Живой театр – это и есть система.

Этот номер «Сноба» посвящен поколениям. Вы однажды сказали, что ваши родители думали об актерской карьере, но в советское время это была куда более эксклюзивная история. Тогда же вы в числе интересных для себя актеров выделили Олега Янковского. Вы понимаете, каким особым свойством он обладал, чтобы в этих жестких обстоятельствах стать «героем поколения»?

Думаю, одним актерским умением удивить очень сложно. Если человек владеет ремеслом, это прекрасно и производит впечатление. Но если за впечатлением не стоит личности, оно ничего не стоит. Олег Иванович, как и многие актеры его поколения, был личностью. Мне повезло, я немножко с ним общался – и это, конечно, глыба, которая специально не навязывала себя никому. Просто бывают «глыбы», которые пытаются тут же под себя всех выстроить. А Олег Иванович – это загадка, в которую хотелось всмотреться, хотя разгадать ее было невозможно. И до сих пор нельзя.

Я об этом спрашиваю вот почему. Ваш герой из фильма «Географ глобус пропил» – кажется, единственная успешная попытка сформулировать «героя нашего времени» со времен, скажем, Данилы Багрова. И это совсем другой герой: «побеждающий» в первую очередь себя, способный смиряться. Вы понимаете, как так вышло, что этот типаж родился – и «выжил»?

Мне кажется, так вышло, потому что герой сложился из трех людей разного возраста. Когда Иванов писал этот роман, ему было 25 лет. Его герой совершал поступки, которые мог совершить герой 25-летнего автора. Когда я играл этого персонажа в фильме, мне было около 40, а Саше Велединскому, режиссеру, было уже за 50. То есть Витя Служкин «сплелся» из трех возрастов, трех разных жизненных позиций. Это герой, который молод благодаря автору романа, мудр благодаря режиссеру… и находится в прекрасной физической форме благодаря актеру, который его сыграл (смеется).

В 2018 году вы говорили, что у нас пока не сформулирован современный герой: тогда было много исторических проектов и исторических же персонажей, а относящихся к «сего­дня» не было. Сейчас этот герой появился?

Может быть, он и существует. К сожалению, я в последние год-два пропустил очень много фильмов и сериалов. Вполне возможно, там какой-то герой уже высекается. Но поскольку мы очень сильно повернули с той дороги, по которой шли, мне кажется, что однозначного героя, одного для всех, сейчас найти не получится. Я имею в виду такого героя, какой был в «Брате-2» или каких играл Олег Иванович Янковский. Человека, которому (и в которого) поверили бы все без исключения.

К разговору о поколениях: какое свойство – возможно, особенность восприятия мира, – как вам кажется, характеризует людей вашего поколения? 

 Мы, занимаясь своим делом, то есть театром и кино, живем немножко другими страстями. Может быть, более гипертрофированно, более ранимо, чем люди мо­его же поколения, которые занимаются другим делом. Я могу прочувствовать и понять ту часть моего поколения, которая находится в нашей зоне деятельности. 

Я думаю, что мы все (или почти все) – люди, жаждущие работать. Понятно, что все зависит от обстоя­тельств, но мне кажется, что мы работой спасаемся. И бывают случаи, когда своей работой спасаем еще и тех, кого волнуют другие вещи.

«Кабала святош». Я же правильно понимаю: Цискаридзе получил эту роль, потому что здесь требовался не актер, а… человек, которого любят все?

Когда мы размышляли об этом материале, режиссер спектакля Юрий Квятковский сразу обозначил два момента. Во-первых, Мольера по сложившейся традиции должен играть художественный руководитель театра. Это был прямой знак, что мне надо начинать готовиться (смеется). Во-вторых, на роль Людовика нужно искать, действительно, не актера, а… личность. Здесь нужна была фигура.

Мы стали размышлять, и спасибо ангелам-хранителям, которые подсказали нам кандидата. Дальше уже была моя работа: я познакомился с Николаем Максимовичем, завязался разговор. Оказалось, что мы попали в десятку: мало того что именно Людовик XIV возвел балет в ранг высочайшего искусства, Николай Максимович оказался настоящим «людовикоманом». Он знал про Людовика и его время всё. 

Дальше уже честь и хвала актеру Максиму Николаеву (сценический псевдоним Николая Цискаридзе. – Прим. ред.), который, несмотря на все свои регалии, титулы и педагогическую деятельность, бросился в новую для себя воду. Мне кажется, дальше будет только лучше. Но и на премьере получилось очень достойно. 

Цискаридзе в интервью говорил, что «Жизнь господина де Мольера» – одна из его любимых книг. Там есть конкретная цитата об отношениях гения и «дураков», которая артисту Максиму Николаеву была особенно близка и понятна. Вы себя похожим образом «находили» в каких-то персонажах?

Наверное, время от времени такое происходило. Но у меня это немного по-другому устроено. Когда на сцене проживаешь какие-то вещи, они потом остаются в твоей жизни. Если это делаешь честно, они становятся частью тебя. Естественно, мы не превращаемся стопроцентно в тех, кого сыграли, но какие-то миллиметры – или чем это измеряется? — пара граммов героя всегда остаются в тебе.

То есть в какой-то мере вы – успокоившийся Калигула?

Не думаю, что успокоившийся (смеется). Если судить по количеству премьер и экспериментов в МХТ, точно не успокоившийся. Я бы сказал, что он просто меньше передвигается, но внутри все равно остается тем же хулиганьем. Может быть, добавилось чуть больше ответственности за тех, кто рядом.

Еще до назначения вы однажды сказали, что в жизни худрука, как вы ее себе представляете, бывает от силы «пять светлых дней». Расскажете о них?

В первый год светлых дней не было. Только дела. Первые светлые дни случились на второй год, когда я вдруг вырвался из театра. У меня было два-три съемочных дня, на которые я прилетел абсолютно счастливый. Чтобы вы лучше понимали, до этого у меня было, наверное, 200 съемочных дней в году, не считая спектаклей. Казалось бы, что такое три съемочных дня? Но для меня это было освобождение.

Точно так же я, забыв обо всем, вылетал из своего кабинета на сцену театра и, кажется, светился каким-то неестественным светом, потому что наконец вырвался из проблем и могу заниматься своим профильным делом. Наверное, это были самыесветлые дни.

А как дела сейчас?

Сейчас мне кажется, что более или менее собралась команда в театре. На километров пять рельсы, по которым наш состав может идти, проложены уже точно. Я могу позволить себе на бóльшее время заходить в те истории с кино, которые мне кажутся интересными. Не факт, что это получится интересным для зрителей, но надежда умирает последней, поэтому я всегда захожу в те проекты, которые интересуют меня. Тот же «Авиатор». Или следующая история, которую мы сейчас будем снимать. 

Что за история?

Это сериал «Казино» (от создателей «Нулевого пациента», релиз намечен на 2026 год. – Прим. ред.) о студентке мехмата МГУ, которая вынужденно устраивается работать крупье в одно из первых подобных заведений в Москве. Я хорошо помню то время. Правда, видел все это не изнутри, а откуда-то со стороны. Но это чертовски интересно. Консультируюсь сейчас с друзьями, которые в свое время этим занимались. 

Есть и очень интересные дебютанты. Я с огромным удовольствием весной закончил съемки в фильме Сергея Малкина «Здесь был Юра». Это дебют, он сам его написал, и я с большим интересом залетел в эту историю, потому что с актерской точки зрения она мне показалась очень интересной. 

Вы там нейроотличного человека играете?

Да, у моего персонажа аутизм. Прекрасные были съемки, и довольно короткие. Что из этого получится, как режиссер этот фильм видит, в каком виде предложит его зрителю – уже его дело и его право. Но мне было очень интересно поработать с молодой, новой режиссурой: как они работают, какая у них терминология…

И как они работают?

Совсем не так, как мы. Вот совсем не так. 

Напоследок – пошлый фантастический вопрос по мотивам «Авиатора». Если бы крионика существовала, «заморозились» бы на 100 лет?

А зачем себя «замораживать»? Недостает адреналина? Даже у Конюхова еще пока хватает внутренних и внешних целей, чтобы этот адреналин вырабатывать и преодолевать человеческие возможности. Если уже вообще всё прошел, тогда, наверное, остается только заморозиться и посмотреть, что там дальше. Но я пока не вижу на планете таких людей, которые бы уже сделали всё, что хотели.

Повторю послание, заложенное в фильме «Авиа­тор»: «Давайте любить тех, кто рядом с нами здесь и сейчас, а не тех, кто окажется рядом с нами после разморозки». 

Беседовал Егор Спесивцев