Юнас Хассен Кемири «Тысяча раз, тысяча два, тысяча три». Новогодняя история

Новогодняя новелла, опубликованная в газете «Экспрессен» в 2010 году

Вот он стоит, и это либо он, либо его брат. Это он. Точно он. Видно по одежде, по осанке, по взглядам, которые он бросает на вокзальные часы. Это не его брат. Его брат никогда бы не попытался скрыть свой рост, перенеся вес тела на одну ногу и выдвигая другую немного под углом вперед. Его брат никогда бы не разволновался только потому, что кто-то немного опаздывает. Так делает только он, тот, кто не является собственным братом, тот, кто стоит на вокзале и только что вычислил, что 15 минут — это 900 секунд, а 900 секунд — это ничто. 

Он достает мобильный телефон и набирает номер в пятый или, может, шестой раз. Несколько секунд смотрит прямо перед собой. Затем кладет трубку, идет и садится на скамейку, поставив рядом с собой чемодан на колесиках как выдрессированную собаку. Проходят минуты. Он думает о том, сколько раз делал именно это. Сидел на вокзале и ждал брата. Сидел в кафе и ждал брата. Лежал без сна и ждал брата. Ведь они должны были встретиться сейчас? Секунда сомнений. Мы же так договорились? Или нет? Да нет, они должны были встретиться именно здесь ровно 18 минут назад. Он абсолютно уверен.

Поезда приходят и уходят. Встает хорошо одетая семья. Встают два загорелых мужчины с чехлами для лыж. Тот, кто не является собственным братом, остается сидеть. На табло отправления меняются названия населенных пунктов, голос из динамиков сообщает о задержках, пассажиры вздыхают, встречаясь друг с другом взглядами. Но тот, кто не является собственным братом, не встречается взглядом ни с кем. Он смотрит на телефон и думает: 20 минут. 20 минут — это ничто. 25 минут — тоже ничто. А 30 минут — всего лишь 1800 секунд, и то, что чей-то брат опаздывает на 1800 секунд, на самом деле совершенно нормально. Его брат не лежит связанным в подвале или без сознания в лесу. Он не поскользнулся на заснеженной лестнице, не упал на спину и не ударился головой о ступеньку с острыми краями. Из его затылка не вытекает мозг. Он просто немного опаздывает, думает тот, кто не является собственным братом.

Все говорят, что они похожи. И, возможно, это так. Должно быть, так и есть, потому что иногда к нему подходят и здороваются незнакомые люди. Они говорят: «Огромное спасибо за помощь с брезентом» или «Ты же учился в одном классе с Юлией?» Или, как сейчас, к нему подходит темноволосая девушка, вынимает один наушник и (слишком громко) говорит: «Ты был невероятно крут на танцполе в субботу». Тот, кто не является собственным братом, отвечает: «Спасибо, но вы, наверное, перепутали меня с моим братом». Девушка смущается и извиняется, а тот, кто не является собственным братом, продолжает: «Да нет, все в порядке, я понимаю, почему вы ошиблись — мы очень похожи». Уходя в сторону кафе, она снова вставляет наушник в ухо, а тот, кто не является собственным братом, остается сидеть и сожалеет. Нужно было так: «Спасибо. Вечеринка была супер, скажи?» И в ту же секунду, как он произносит эти слова, он превращается в собственного брата. Вечеринка была супер, скажи, куда ты собираешься, давай выпьем кофе, а девушка кивает и вынимает второй наушник, и они встают в очередь за кофе и обсуждают снегопад, хаос на дорогах и задержки поездов, и кто где отмечал Рождество, а кассирша покашливает, чтобы они перестали болтать и сделали заказ. Тот, кто внезапно становится собственным братом, берет капучино вместо американо и спонтанно покупает два или три пирожных, не задумываясь о цене; он оплачивает свой и ее кофе, нисколько не беспокоясь, что поступил неправильно. Ему не приходит в голову, что, возможно, стоило позволить ей заплатить или разделить счет пополам или что он мог бы оплатить свой кофе и пирожные, а она — свой кофе. Вскоре они сидят за столиком друг напротив друга, и она — это она, а он — собственный брат, и вдруг он видит мир его глазами. Угрожающего вида ****** у камер хранения исчезают, и он перестает следить за багажом и на несколько минут забывает о времени. Он почти перестает смотреть на себя со стороны. Когда он смеется, это его смех, и когда она облизывает ложку, он не раздражается, а если наступает тишина (чего не происходит) или она своим видом намекает, что хочет уже пойти к своему поезду (чего она не делает), он не задает каверзных вопросов, чтобы доказать, что они не созданы друг для друга (кстати, какой у тебя любимый роман Борхеса?). Вместо этого они говорят о праздновании Нового года и боязни фейерверков, и она рассказывает о своем друге, который оказался на маскараде без костюма, и как он разозлился, когда кто-то предположил, что он учитель физкультуры. А он вспоминает, как случайно пригласил на маскарад своего брата. Я был в костюме Зорро, а брат одолжил мое старое барахло для ролевых игр и нарядился орком в навороченной резиновой маске, пахнувшей сладкими конфетами, с самодельным боевым цепом из папье-маше и кольчугой из брелоков. В такси по дороге на вечеринку он несколько раз повторял: «Блин, будет так круто, блин, скорей бы уже доехать», и я помню, что кивал, а его голос под толстой маской звучал словно из жестяной банки, и, только когда мы вошли в прихожую и все разговоры стихли, а хозяйка попыталась улыбнуться, мы поняли, что маскарад тематический и посвящен 20-м годам. Я помню панический взгляд брата, когда он увидел мундштуки и монокли, как он сорвал маску, попытался спрятать цеп за спиной и весь вечер провел будто вне своего тела, как всегда бывает, когда что-то идет не так, как он себе представлял, — говорит тот, кто является собственным братом, сидящей напротив девушке. Время летит быстрее, чем кто-либо из них успевает заметить, и внезапно наступает вечер, ее поезд уходит, и вместо того, чтобы поехать домой к семье праздновать Новый год, они вместе попадают на какую-то вечеринку, где она знает всех, а он — никого, но поскольку он сейчас не является собой, они едва успевают пробраться через море обуви в прихожей, как он уже здоровается и обнимается со всеми, а не протягивает для приветствия правую руку; он пьет сок, а не осушает залпом три бокала вина, и рассказывает забавные истории, а не молчит, и она гордится им, а не стыдится. Внезапно оказывается, что именно он обладает магией, которая очаровывает людей, именно он — оригинал, а его брат — копия, именно он стоит на танцполе в черной мантии, в то время как брат выскальзывает на балкон в звенящей кольчуге и смотрит оттуда через запотевшие стекла, считая секунды, когда же он заметит, что брат исчез.

Тот, кто не является собственным братом, сидит на скамейке, смотрит на вокзальные часы и думает: 39 минут. 39 минут — это ничто. Особенно если сравнить с его возрастом, который составляет 31, нет, 32 года. А 32 года — это 11 680 дней, или 280 320 часов, или один миллиард секунд, думает тот, кто не является собственным братом. Миллиард секунд минус 41 минута минус 24 или 25 лет, ведь ему было семь или, может, восемь, когда все началось. Электронные часы были черные, пластиковые и водонепроницаемые до глубины 25 метров (к сожалению, они запотевали всякий раз, когда он принимал душ). Функция хронометра запускалась с помощью маленькой металлической кнопки сбоку, и в первый день он измерил, какой путь до школы самый быстрый. Сколько в точности секунд можно сэкономить, пересекая улицу Хорнсгатан, вместо того, чтобы идти через туннель? (18–24, в зависимости от погоды). Сколько секунд теряется, если идти по мосту над улицей Лонгхольмсгатан? (4–12, в зависимости от светофора). Сколько времени нужно ждать, закрывшись в туалете, пока они не плюнут и не уйдут? (12–17 минут, в зависимости от того, это перерыв на завтрак или на обед). Он записывал свои наблюдения в специальную тетрадь. Время переключения светофора с красного на зеленый (68 секунд, независимо от того, нажимали на кнопку или нет). Время на очистку апельсина (45 секунд, если ногтями, 85 секунд с помощью папиной спиральной техники). Время, которое требуется матери, чтобы перестать плакать после телефонного разговора (10 минут без утешения, 13 минут с утешением, поэтому он всегда сомневался, надо ли утешать).

Измерить можно было все. Время, которое требуется отцу, чтобы пообещать скоро прислать новый адрес (4,5 секунды). Время, за которое лифт поднимается с первого этажа на пятый (22 секунды). Время, за которое можно просмотреть все рекламные листовки в поисках хотя бы одной открытки (3,5 минуты). Время, которое необходимо, чтобы простить (12,5 года). И только его брат существовал вне времени, смеялся над временем, отводил время в сторону и втирал ему в лицо снег, вешал время на флагшток и показывал на него пальцем, чтобы все смеялись.

Но тот, кто не является собственным братом, не такой. Когда они выросли, он подсчитал, кто из них смеялся больше, а кто плакал чаще, и иногда, лишь иногда, когда он, например, сидит на вокзале и ждет того, кто все никак не придет, он думает, что его брат задолжал ему время. Ведь в глубине души он знает, что ничего не произошло. Окоченевшее тело брата не борется, чтобы выбраться из полыньи. Брата не переехал автобус на улице Свеавэген, его внутренности не растекаются красным пятном на белом снегу. В любой момент брат войдет через вращающиеся двери, и тогда я, черт возьми, потребую свое время назад, думает тот, кто не является собственным братом. Как минимум 10 часов за все те случаи, когда он опаздывал, не предупредив. 20 часов за все вечеринки, на которые он брал меня с собой только из вежливости. 30 часов за все фильмы, которые я смотрел только потому, что они нравятся ему. И 100, нет, 150 часов за все случаи, когда я волновался из-за того, что его телефон выключен. И что еще, что еще? Как минимум три недели за все те случаи, когда я в детстве выдумывал папины звонки. Месяц за открытки, которые я отправлял от папиного имени. Полгода за все мои попытки объяснить брату, что были определенные причины, по которым все сложилось так, как сложилось. Пять лет за чувство, что я никогда не смогу это отпустить.

Десять лет за боль от того, что никогда не смел показать свою слабость. Двадцать пять лет за осознание того, что мне никогда не стать таким, как он. И 89 минут, нет, 90 минут, нет, 91 минуту за время, которое я прождал здесь сегодня.

И как раз в этот момент, или ровно 12 минут спустя, размытый силуэт того, кто является его братом, вбежал через вращающиеся двери вокзала. За спиной у него развевался шарф, и он щурился, как и всегда, когда не носит линзы, и, заметив наконец своего брата, он расплылся в широкой улыбке и протянул к нему руки, и, только когда они обняли друг друга, он понял, что происходит, и они стояли так десять секунд, полчаса, три-четыре года, и он повторял: «Не плачь, братишка, не плачь», и я не плакал, не плакал, но стоял и обнимал его и никогда, никогда не хотел отпускать.