«лампабикт» — интровертный проект. Артем Якимов — о хите «немерено», новом альбоме «пни» и жанре инди-фолк

Артем, я должен задать этот вопрос: почему «лампабикт»?

В музыке вообще очень много считываемых смыслов, и мы много о них говорим — и в пре-промо, и в пост-промо, т. е. постоянно декодируем то, что мы творим. И вот единственное, что мы хотели оставить под некоторой вуалью, — это как раз название проекта. Оно должно иметь «облако смыслов» для каждого. Мне кажется, самый правильный способ воспринимать название — абстрактно, просто как сочетание звуков, как фонетику. А дальше каждый уже наполняет его чем-то своим.

Есть одна фанатская интерпретация, которая мне очень нравится, — «разбитая лампа». Это довольно странная формулировка, но если говорить именно про образность, то, наверное, это самый приятный образ, который со временем появился. Причём сильно позже — уже после того, как мы стартовали в 2019 году.

Тебя называют «современным менестрелем». Исторически, это голос народа, противопоставленный придворным поэтам, и поэтому живой рассказчик эпохи. Но может ли современный артист, имеющий доступ к цифровым платформам, большому охвату и профессиональной индустрии, честно называть себя «менестрелем нового времени» или это уже эстетизированный миф о свободе творца?

Если честно, слово «менестрель» появилось совершенно случайно. Мы долго пытались от него избавиться, но руки так и не дошли. Оно несколько лет просто висело в описании проекта. История довольно забавная: в 2020 году мы выступали на локальном DIY-фестивале «ИНАЧЕ» — его уже не существует, но это было практически первое наше мероприятие. Организаторам нужно было что-то писать в пресс-пакетах про артистов, выступающих в лайнапе, вот они и написали о нас ровно тот абзац, где появилось определение «менестрель». Текст потом начал гулять по интернету, и в какой-то момент мы подумали: окей, раз мы пока про себя ничего не написали, будем использовать его.

Если же зацепиться именно за смысл вопроса, то важно сказать: в проекте «лампабикт» вообще нет противопоставления себя сцене, другим артистам или миру в целом. С одной стороны, это меня радует, с другой — сильно беспокоит. Потому что «лампабикт» очень законсервирован в собственных смыслах и почти не выходит наружу, у него практически нет взаимодействия смыслов с внешним миром. Очень внутренний, предельно интровертный проект. При этом как человек — как Артём Якимов — я очень хорошо ощущаю себя частью мира: много думаю, много говорю, много наблюдаю. Но каждый раз, когда я думаю именно о «лампабикте», мне сложно соотносить его со сценой, с музыкальной индустрией или с миром в широком смысле.

В моей семье нет кого-то, кто связан с музыкой, да и друзей из этой сферы долгое время не было. Поэтому сначала не понимал, что к чему. И слово «менестрель» для меня значит примерно то же самое, что и «инди-фолк» — по сути, ничего. Это просто ярлык, которым нас обозначили. Мир так устроен, что тебя постоянно просят ответить: «Кто ты?» и «Что ты играешь?» Конечно, мы бы предпочли этого не делать, но без ярлыков система просто не работает. С тем же успехом нас могли бы причислить, например, к современной бардовской песне. И в этом тоже, наверное, был бы какой-то смысл. Но по большому счёту, все эти определения не имеют прямого отношения к смысловой нагрузке проекта. Никогда не было такого, чтобы мы садились и такие: «Мы будем делать инди-фолк» или «Мы будем делать современную бардовскую песню». Все это — внешние попытки хоть как-то описать то, что просто возникло само по себе.

На записях концертов можно увидеть, что ты носишь рога — это что за рога и что за жест?

Это козлиные рога. Знаю, по-русски звучит как-то не очень (смеется), но сейчас поясню. Я рос в очень фэнтезийной романтике. Мое детство — это игры, фильмы, сериалы, книги, посвященные фэнтези и мифологии. Всегда старался сопоставлять человеческие качества с образами животных — лесными и мифическими. И в какой-то момент мне показалось, что музыканты-звери — это очень красиво. Мы с ребятами мечтали сделать первый концерт так, чтобы у каждого был свой образ животного. Я хотел выступать в козлиных рогах (если не ошибаюсь, в шведской мифологии козёл символизирует мудрость), виолончелистка должна была быть совой, барабанщик — благородным оленем, а басистка — лисой.

Сейчас, когда я это произношу вслух, это звучит довольно комично — и, собственно, по этой причине мы от прямых ассоциаций быстро отказались. Особенно тяжко пришлось барабанщику. Я ему говорил: «Дим, дураки те, кто над этим прикалывается», а он мне: «Не, Тём, это реально глупость какая-то». И я его понял, но сам остался с рогами на какое-то время, мне хотелось визуально продолжить те мысли и состояния, которые есть в песнях. И довольно долго я появлялся на сцене именно так.

Но со временем, как это обычно бывает, случается рост. Переход в новые этапы, новые эпохи, размышления — в том числе и в музыке. Сейчас в «лампабикте» становится всё меньше мифических и природных образов. Это связано не столько с ростом артиста, сколько с ростом меня как человека. Постепенно романтика уходит. У нас недавно произошла «переассоциация» — мы выбрали другое тотемное животное, зайца с рогами. Его, кстати, можно увидеть на обложке нового альбома.

Фолк-музыка почти всегда связана с традицией и корнями. Ты вырос на юге Москвы — спальный район, городская среда. Было ли в твоем детстве что-то «деревенское» — дачи, какие-то поездки?

Наша дача — это моя «вторая родина». Процентов двадцать своего детства я провел на даче. Очень хорошо помню скрип каждой двери, запах в каждой комнате. Помню, на втором этаже комната «страшная, непонятная», а напротив — «тёплая, но пустая». Мне сложно достать из головы конкретные воспоминания, но ощущения от каждого места закрепились в детской голове навсегда. Лес, например, тогда был страшным и тёмным. Если вечером мы забывали убирать велосипеды с улицы в гараж, приходилось делать это очень быстро — короткими забегами от двери до двери, чтобы, не дай бог, какое-нибудь чудище нас в темноту не утащило. Добежав до двери на веранду, выдыхали, потому что там уже бабушка заваривает чай, горит тёплый жёлтый свет, играет радио.

К сожалению, старого дома, в котором я вырос, уже нет — на его месте стоит новый. Но само место силы осталось — это веранда. Кстати, дом стоит прямо у леса: забор невысокий, из окон видно огромную, шестиметровую чащу. Этот образ, наверное, стал для меня ключевым. В детстве он пугал. Казалось, оттуда вот-вот кто-нибудь выскочит — моё воображение рисовало страшные образы. Но с возрастом я становился всё ближе к нему: сначала подходил, потом начал бродить ночью — и страх ушёл. Сейчас этот вид с веранды на лес — моё главное место силы. Именно там я слушаю демки, оцениваю музыку, которую пишу. Только там она воспринимается правильно. Вообще, хочу писать такую музыку, которую можно слушать на террасе с видом на лес.

Карьеру ты начал в 2019 году, но не все твои ранние композиции есть в интернете. Почему ты их удалил?

Материала было очень много, и что-то я поудалял. Самые первые песни я просто выкладывал демками во «ВКонтакте» — они были записаны на диктофон и полностью соответствовали уровню человека, который только-только взял в руки музыкальный инструмент. У меня тогда не было ни образования, ни опыта — я просто писал какие-то строчки, соединял их с музыкой и смотрел, что получится. Какое-то время я публиковал всё подряд, параллельно набирался опыта и мечтал о том моменте, когда смогу делать музыку более «официальную», что ли. То есть осознанную, собранную, выстроенную правильно. И это получилось в 2019 году, когда вышел мини-альбом «Занавеска». Для меня это точка отсчёта.

Перед тем как строить новый дом, нужно вынести все вещи и снести старое здание до основания. Без этого ничего нормального не получится. И в этом, на самом деле, нет никакого романтизма — это не история про «я всё удаляю и начинаю сначала». Скорее про контроль и осознанность. Я хочу строить что-то управляемое, понятное, выстроенное так, как мне нужно. Чтобы между работами были связи, чтобы они дополняли друг друга и складывались в цельную картину. К старым работам у меня, конечно, тёплые чувства. Но это прошлый этап. Они больше не отражают то, чем я занимаюсь сейчас.

Часть статьи не может быть отображена, пожалуйста, откройте полную версию статьи.

Давай обсудим то, что скрывается за сложным понятием «неофолк-баллада». С одной стороны, в твоих песнях нет привычной рифмы, это похоже на поток сознания, с другой — в них нет истории, как в лирических балладах. Слушатель погружается в состояние. Взять тот же хит «немерено», который вы исполняете вместе с «Элли на маковом поле». Ты сам как для себя этот жанр определяешь?

Если честно, как шесть лет назад, так и сейчас я вообще ничего не понимаю в классификации жанров. Вот у меня прямо сейчас открыт Google — давай посмотрю, что такое «неофолк-баллада». Там написано: это жанр, который сочетает мрачную атмосферу и повествовательный сюжет с использованием акустических инструментов. Ну, в целом — да, это про нас (хотя, например, в «немерено» атмосфера совсем не мрачная).

Мне всегда нравилось в собственной музыке то, что у меня получается создавать атмосферу, в которой мне самому хочется находиться. Притом что у меня никогда не было ни выдающихся вокальных данных, ни музыкального образования. Но ощущение пространства, настроения — вот это, как мне кажется, моя сильная сторона. Если это называют неофолк-балладой — окей, пусть будет так.

Тебе вообще легко говорить о собственной музыке?

Нет, это стоит мне больших трудов. Я прекрасно понимаю всех музыкантов: нет ничего сложнее, чем описывать релиз, в котором ты уже все сказал музыкой. А потом тебя просят уместить год работы и двадцать треков в два-три предложения пресс-релиза — и ты сидишь и думаешь: «Господи, это кошмар». Приходится подключать рационализацию, вставать в позицию наблюдателя со стороны, чтобы как-то это перевести на человеческий язык.

Тогда давай отдельно поговорим о текстах. Как ты работаешь со словом?

На любом творческом пути очень полезно избавляться от правил и зажимов. Но начинал я, конечно, строго: размер, рифма и никаких глагольных рифм — мы же росли во времена баттл-рэпа, где это считалось признаком графомании. Но со временем я понял, что настоящая графомания — это как раз попытка любой ценой следовать этим правилам. Основная функция текста — передавать информацию и смыслы. Если ты умеешь делать это, виртуозно жонглируя словами, — это огромный талант. Но жонглирование не должно быть самоцелью. Главное — чтобы всё звучало так, как тебе самому нравится. Тогда ты можешь отказаться от рифмы, менять размер. Короче говоря, не жертвовать идеей ради одной лишь формы. В новом альбоме, например, есть песни, полностью написанные на глагольных рифмах — и это осознанный выбор. Я просто перестал заставлять себя жертвовать смыслом ради «цирка».

То есть идея и форма всегда на разных чашах весов?

Конечно. Высшее мастерство — это когда соблюдено и то, и другое. Пока я до него ещё не дошёл, предпочитаю отдавать приоритет идее.

Ты затронул важную тему — поколение, выросшее на рэпе. Если смотреть на сегодняшнее время: нет ли ощущения, что российский андеграунд сменился? Если раньше им был хип-хоп, то сейчас эту роль во многом заняла инди-музыка, к которой относят и твою группу?

Действительно, много говорят о пике популярности фолк-направлений — инди-фолка, неофолка, акустической музыки в целом. Она сейчас на подъёме, и некоторые даже сравнивают этот момент с ростом рэпа в 2010-е гг. Но если честно, инди сегодня всё равно меньше по масштабу, чем был рэп после 2015 года. А настоящий андеграунд сейчас, на мой взгляд, — это более тяжёлая гитарная музыка: постпанк, например. Вот там сейчас происходит самое «подпольное». Наш инди уже сложно назвать андеграундом. Да, есть коллективы, которые пока остаются в нише, но, мне кажется, это скорее вопрос времени, чем принципиального положения.

Сейчас есть волна «новых добрых». Большинство заметных треков в этом поле не про «светлую грусть», а как раз про свет, доброту. Например, Сироткин, «Бонд с кнопкой», наш фит с «Элли на маковом поле» — это всё про мягкость, про поддержку, про ощущение, что мир всё-таки может быть не таким жёстким. Сейчас многим нужна такая музыка — как тёплая подушка. Не хочется снова и снова слушать про агрессию, деньги, насилие. Хочется песен про любовь и про что-то хорошее. При этом у меня есть ощущение, что это начинает утомлять. По крайней мере меня. Есть запрос на что-то другое (хотя, конечно, желание влюбиться и написать ещё одну песню про любовь никуда не исчезает).

Ваш с «Элли на маковом поле» трек «немерено» — это же твоя первая совместная работа? Как вы познакомились?

До этого были совместные работы с музыкантами (песня «Быль»), но именно первым вокальным фитом стал «немерено». История на самом деле очень красивая. В юности, параллельно с рэпом, я слушал много другой музыки, и «Элли на маковом поле» была моим кумиром. Много раз переслушивал её первый альбом «Нечего ждать». Я тогда был в отношениях, и моя девушка заметила, как я напеваю песни Элли своим низким голосом. А у меня как раз была демка «немерено». И моя девушка говорит: «Так напиши ей, просто попробуй!» Для меня это был огромный стресс. Хотя у нас уже были первые успехи, мы перестали быть совсем «ноунеймами», я всё равно очень стеснялся. Но меня очень поддержали, я написал — и Элли ответила: «Прикольно, давай попробуем». Встретились и записали песню у меня дома. Мы несколько дней перед этим убирались в квартире (смеется).

Часть статьи не может быть отображена, пожалуйста, откройте полную версию статьи.

Этот трек, мне кажется, ваша визитная карточка.

Конечно. Это наш главный хит. Мы вообще группа полутора хитов, если честно (смеется). Так что да — он сыграл огромную роль.

Ты слышал кавер Юры Борисова на эту песню? Он её спел для сериала «Урок».

Мы знали об этом сильно заранее — разговоры шли за полгода, а то и за год. Тогда Юра Борисов был просто хорошим русским актёром, которого мы любили и уважали. Он ещё не был суперзвездой того масштаба, каким его знают сейчас. Мы сразу согласились передать права — это было очень круто и приятно. А когда всё вышло, просто радовались, что это вообще случилось. А потом, конечно, радовались за Юру, за его номинацию на «Оскаре» — как и вся страна.

Самое странное случилось позже. Моя мама посмотрела сериал и прислала мне сцену, где звучит песня. И я впервые услышал её именно как слушатель. Не как автор. «Блин, прикольно написано», — подумал я. Очень странное ощущение — полностью отстраниться от собственной песни. Пока единственный такой опыт в моей жизни. Они ведь с актрисой Полиной Денисовой ещё по-своему её спели, совсем иначе.

Поговорим про твой новый альбом «пни». Почему он так называется?

В альбоме семь треков — они о природе зла и о том, что после него остается. Такая метафора циклически повторяющихся ошибок, у которых есть последствия. Условно, когда-то были деревья, теперь это пни.

Часть статьи не может быть отображена, пожалуйста, откройте полную версию статьи.

Песня «в моей голове», мне кажется, хорошо репрезентирует твой альбом: «Он не желал мне зла / А я ему — да / И кто виноват / Что в моей голове / Так много зла». Для тебя эта песня — попытка саморазоблачения или способ понять, откуда вообще в человеке столько агрессии?

Если бы удалось понять, откуда берётся это зло, — это было бы, наверное, большим открытием. У меня есть какие-то подозрения, предположения, но по-настоящему понять не удалось. Эта песня скорее про стенание и крик. Лирический герой здесь ничего не понимает — он просто впервые смотрит на происходящее с открытыми глазами и видит, что вообще происходит.

Ещё одна песня посвящена молчанию. И там есть такие строки: «Открыл рот — жди беды <...> пускай что-то внутри болит, пищит, а ты молчи, молчи, молчи». На ум приходит стихотворение Silentium Тютчева. Его строки: молчи, скрывайся и таи. Это осознанная перекличка?

Некоторое пересечение есть — мы с Фёдором Ивановичем говорим об одном и том же инструменте, молчании. В нашей голове существуют облака смыслов, а наш язык грубо их ограничивает — мы стараемся заключить эти облака в куцые формы слов, но каждый человек слышит одно и то же по-разному. Поэтому всё, что мы говорим, в принципе не может быть понято именно так, как мы задумывали. В этом мы с Тютчевым абсолютно совпадаем. Но если он говорит о красоте мира и необходимости молчать, чтобы её сохранить, то я пою о внутреннем уродстве человека, которое лучше не выносить наружу. Лирический герой в какой-то момент пытается это сделать, но делает это неуклюже, по-уродски. В результате образуются пни — страдает он и окружающие. В общем, герой молчит, т. к. боится навредить.

Есть там также песня, которая поется от имени одиночества: «Вы мне принадлежите / Я твой вечный сожитель / И никого не пущу к тебе». Какое-то пленяющее одиночество, получается.

Да, это, пожалуй, самая простая и поэтому, в каком-то смысле, самая нелюбимая моя песня. В ней всё лежит на поверхности, без каких-то дополнительных слоёв. Это одиночество с лёгким стокгольмским синдромом. Оно предстаёт в образе нелюбимой супруги: ты вроде бы понимаешь, что с ней тяжело, но она уже стала частью твоей жизни. Для кого-то одиночество может быть спасительным. Есть простая, но важная мысль: почти всё может быть лекарством, но в большом количестве превращается в яд. Одиночество — не исключение.

Мы всё-таки социальные существа, пришли в этот мир, чтобы любить, быть рядом с кем-то. Когда одиночества немного, в нем можно многое почувствовать, многое понять. Оно может быть даже красивым. Но когда его становится слишком много, возникает другая проблема — из него очень трудно выйти. Важно понимать: одиночество — это не приговор извне. Это не значит, что мир отвернулся или что человека «оставили». Мир в целом готов принимать людей. Проблема в другом — человек, заражённый одиночеством, часто уже не может от него избавиться сам, даже если возможность есть.

Ты как-то говорил, что почти все, кто подходят к тебе поблагодарить за музыку, чаще всего говорят похожие вещи: музыка сопровождала их в самые тяжёлые моменты жизни: от неудачной любви до внезапной потери близких. Чувствуешь ли границу между тем, чтобы помогать слушателям проживать боль, и тем, чтобы не подпитывать её художественно — не романтизировать страдание?

Я бы добавил сюда ещё важное слово — ответственность. Ответственность за влияние, которое ты оказываешь своим творчеством. Меня это долго беспокоило, много об этом думал: что я вообще делаю, какой след оставляю, как я звучу в ушах у людей. И в какой-то момент я понял, что эти размышления, скорее, бессмысленны. Ты никогда не сможешь предугадать и тем более просчитать, как именно твоя музыка подействует на конкретного человека. На это просто не хватит никакого сознания. По той же причине мне сложно соотнестись с личными историями, которые мне рассказывают: за короткий разговор невозможно по-настоящему прожить чужой опыт.

Актуальный вопрос, особенно после выхода нового альбома. Одна слушательница написала в нашем телеграм-чате: «Мне очень понравился альбом, но я не думаю, что хочу слушать его часто — он не лечит, а калечит». И я могу её понять. Вообще не знаю, как работает музыка и как она влияет на психику. Кто-то говорит, что в тяжёлых состояниях нужно слушать такую же музыку — чтобы прожить это и выбраться. Кто-то, наоборот, вытаскивает себя позитивной музыкой (по принципу fake it till you make it). У всех это работает по-разному. Лично мне, например, тяжело летом. Лето будто заставляет быть счастливым: солнце, люди гуляют, пьют апельсиновый сок, радуются жизни. А если тебе плохо летом — возникает диссонанс. Зато осенью или зимой всё честнее: если тебе плохо — погода с тобой совпадает, если хорошо — тоже.

Иногда автор до конца не осознает, что именно он только что создал и выпустил в мир — и какие последствия это может иметь для других.

Как Оппенгеймер, грубо говоря. Проблема альбома «пни» в том, что он не грустный — он тяжёлый. Саш, честно, не знаю, как к этому относиться. Он вышел таким, каким вышел. Помог ли он мне? Нет. Поможет ли он кому-то? Покажет время. При этом я не считаю, что артист обязан нести прямую ответственность за всё, что происходит с человеком после соприкосновения с его творчеством. Искусство — не школьный учебник. Оно ничего не навязывает и никого не принуждает. Ты сам решаешь, прикасаться к нему или нет, сам его проживаешь и исследуешь. Учебник — другая история: там должна быть выверенная, осознанная работа специалистов и психологов, потому что речь идет о формировании детей.

В конечном счёте каждый человек отвечает за себя. А в пространстве свободного искусства эта ответственность всё-таки больше на стороне слушателя, чем автора.