«“Повелитель мух” никакая не антиутопия». Как писатель Уильям Голдинг убил в себе романтика и вынес приговор цивилизации
Уильям Голдинг не раз говорил, что считал «Повелителя мух» слабее других своих книг. Почему именно этот роман оказался настолько значительным, затмившим всё остальное его творчество?
Во многом из-за стечения обстоятельств. Роман был написан сразу после Второй мировой войны, когда Голдинг вернулся с фронта полностью разочарованным в идеях благородства, героизма и «цивилизованного» порядка. По сути, это была злая сатира уставшего человека, который видел войну изнутри и больше не верил в оптимистические мифы о человеческой природе. Известный факт, что «Повелитель мух» задумывался как полемика с романом Роберта Баллантайна «Коралловый остров» (написанном ещё в XIX в.), где мальчики на необитаемом острове воспроизводят идеальную модель Британской империи. Голдинг считал такую картину лживой и нереалистичной — его опыт войны показывал, что жестокость и насилие возникают не извне, а внутри человека. При этом сам роман оказался новаторским: он разрушал привычную «робинзонаду», предлагал мрачный, апокалиптический взгляд на цивилизацию и потому был воспринят критиками как свежее и радикальное высказывание.
Дополнительную роль сыграло название, навязанное издателем, — религиозно-мистическое «“Lord of the Flies”» усилило символизм, хотя сам Голдинг был против такого упрощённого объяснения зла через фигуру дьявола — он верил, что дьявол в нас самих (и поэтому роман сначала назывался «“Strangers From Within”» — «Незнакомцы внутри»). В Советском Союзе — куда, кстати, Голдинг приезжал в 1963 году на форум европейских писателей — роман быстро подхватили и интерпретировали как критику империализма, что ещё больше закрепило его статус. В итоге именно «Повелитель мух» оказался в центре массового внимания, затмив более сложные и, по мнению автора, зрелые его книги — например, «Наследники», «Шпиль», «Воришка Мартин» он считал более сильными (не говоря уже о «морской трилогии»). Голдинг потом всю жизнь удивлялся и даже раздражался тем, что его запомнили прежде всего по «школьному» роману.
То есть книга оказалась в точном историческом моменте — в ситуации, когда читатель уже был готов к такому взгляду на человека и цивилизацию.
После Второй мировой войны читателю был нужен разговор о природе человека, но не на сложном философском или постмодернистском языке, а предельно прямо и наглядно. Литература второй половины ХХ века в целом становилась всё более усложнённой: появились экзистенциализм, постмодернизм, взять те же тексты Сартра, Камю и других — они требовали подготовленного читателя. Голдинг же в «Повелителе мух» предложил простую и почти наглядную модель: небольшой замкнутый мир, несколько узнаваемых типов персонажей и понятный конфликт между порядком, разумом и грубой силой. Читателю легко было занять сторону — Джека или Ральфа, — увидеть в мальчиках себя и почувствовать себя внутри этого конфликта.
При этом роман отвечал на болезненный запрос эпохи: европейскому обществу было необходимо хоть какое-то объяснение тому, как стали возможны война, Холокост и массовое насилие. Психологически людям нужен был источник зла, некий «козёл отпущения». Голдинг, сам того не желая, оказался воспринят как автор, который даёт такой ответ. Хотя на самом деле его вывод был гораздо более неприятным и противоречивым: зло рождается не извне, а внутри человека, «чужаки» живут в нас самих. Это сегодня нам всё ясно. Тогда же большинство читателей ухватилось за внешнюю сторону романа — за демоническое название, ритуалы, образ дикости, сатиру на заигравшуюся аристократию и т. д. Поэтому роман так выстрелил (и обеспечил Голдинга материально на всю оставшуюся жизнь).
К слову, о его жизни. Каким он был ребёнком?
Детство Голдинга было довольно типичным для обеспеченной английской семьи начала XX века. Отец был убеждённым рационалистом, преподавал естественные науки в школе, поэтому воспитание Уильяма было строгим, с уклоном в англиканскую традицию — и это во многом сформировало у писателя критическое, даже антирелигиозное отношение к церкви (при этом Голдинг не был атеистом — себя он всегда называл христианином). Сначала он даже планировал стать учёным и два года обучался на факультете естественных наук, но затем понял, что больше интересуется литературой, особенно английским романтизмом, и пошёл по этой линии.
Голдинг работал школьным учителем в Солсбери как до войны, так и после неё. Этот опыт общения с детьми как-то помог ему потом прописать образы школьников в «Повелителе мух»? Можно ли сказать, что он ненавидел детей?
Это сильное упрощение. У него самого было двое детей, сын и дочь, и хотя он не был «идеальным» или особенно вовлечённым отцом в современном смысле, это не имеет ничего общего с ненавистью. Скорее, Голдинг и его жена, Энн Брукфилд, были сосредоточенными на себе, чем на родительстве. Они любили сбагрить своих детей кому-нибудь и уехать отдыхать. Это позже отразится в воспоминаниях дочери, Джуди, которая напишет книгу «Дети любовников» — там она подробно всё это описывает.
Опыт школьного учителя, безусловно, помог Голдингу в «Повелителе мух», но не потому, что он плохо относился к детям. Скорее, он узнал школьную среду, её внутреннюю иерархию. Он же работал в системе жёсткого англиканского образования, где физические наказания провинившихся были нормой и частью дисциплины — и Голдинг, как и большинство преподавателей того времени, эту систему воспроизводил. Да, Голдинг бил детей. Сегодня это выглядит очень уж мрачно, но важно понимать исторический контекст: так учили почти везде, розги и в 1980-е гг. активно практиковались в английских, даже американских школах, и это не делало человека автоматически садистом или человеконенавистником.
При этом Голдинг не был образцовым педагогом. У него не хватало терпения, он не обладал ярко выраженным педагогическим талантом и сам, судя по всему, не считал преподавание своим призванием. Он был скорее свободным, романтически настроенным интеллектуалом, вынужденным работать в школе. Именно поэтому после войны он постепенно ушёл из преподавания и нашёл спасение в литературе. Важно, что его как автора интересовали не дети как таковые, а человек вообще — человеческая природа, механизмы власти, насилия и подчинения. Просто в «Повелителе мух» школьники — удобная и демонстративная модель общества в миниатюре.
Мало кто знает, что вообще-то свой литературный путь Голдинг начал со стихов (которые его друг самостоятельно отправил в одно из издательств). Каким он был поэтом?
Как поэт он был известен исключительно в узких кругах. Ни общебританской, ни тем более мировой славы у него в этом качестве не было. Но начать с поэзии — это для Голдинга было абсолютно логичным. В британской культурной традиции поэзия долгое время считалась высшей формой литературы, тогда как проза воспринималась как жанр «второго сорта», ориентированный на средний класс и журнальное чтение (напомню, великие романы Диккенса, Теккерея и Стивенсона не издавались в книгах, а печатались в журналах). Любой человек с классическим образованием, особенно преподаватель литературы, почти автоматически начинал именно со стихов — так было принято. Голдинг получил именно такое образование, прекрасно знал английскую поэтическую традицию и естественным образом пытался встроиться в этот элитарный ряд. Он подражал романтикам, обращаясь к наследию английских поэтов XIX века типа Шелли, Байрона, Китса, Колриджа, а дальше к поэзии XX века, вроде Уильяма Йейтса. Через них, как и вся европейская литература, она восходила к античной традиции — Гомеру, Софоклу, Овидию и др. Голдинг сознательно работал внутри этой большой линии преемственности, что для филологической среды того времени было почти нормой.
Но если говорить о качестве, то его стихи не производят эффекта какого-то крупного художественного открытия. Это добротная, вполне традиционная поэзия, интересная прежде всего как часть его биографии.
А что Голдинг писал о своём участии во Второй мировой войне? Это как на его творчестве отразилось?
Он служил в Королевском военно-морском флоте, дослужился до звания командира ракетоносца, участвовал в потоплении немецкого линкора «Бисмарк» в 1941 году и высадке союзников в Нормандии в 44-м («День Д»). Ни в дневниках, ни в интервью он не стремился описывать конкретные эпизоды боевых действий. Он говорил о войне очень обобщённо, подчёркивая не события, а их внутренний эффект: служба на флоте резко изменила взгляд на человека и цивилизацию. Судя по всему, он был чувствительным, не циничным и не склонным к самодемонстрации. Для многих творческих людей, прошедших войну — писателей, режиссёров, актёров, — характерно молчание о пережитом.
А как же Ремарк? Всё его творчество — это ретравматизация, вам не кажется?
Да, но с Ремарком ситуация принципиально иная. Ремарк — это экспат, человек, фактически лишённый родины. Он смотрит и на Первую, и на Вторую мировую войны не только как на крупнейшие катастрофы XX века, но прежде всего как на личную трагедию утраты — страны, идентичности, привычного мира. Первая мировая напрямую сформировала его молодость, а Вторую он переживал уже как эмигрант, наблюдатель со стороны. Отсюда и особая тональность его прозы — подчёркнутая сентиментальность. Ремарк не стремится к жёсткому реализму, и его за это нередко критиковали: в его книгах война и изгнание поданы сквозь мягкий, иногда почти голливудский фильтр. Это видно и в «Ночи в Лиссабоне», и в «Триумфальной арке», и в «Трёх товарищах». Его интересует не столько документальная правда, сколько эмоциональная правда человека, пережившего поражение и изгнание.
Если же возвращаться к Голдингу, то война, безусловно, тоже оказала на него колоссальное влияние, но сработала иначе. Голдинг — по складу романтик, который оказался на настоящем поле боя и столкнулся с грязью, кровью, смертью, абсолютным отсутствием пафоса. Этот опыт отрезвляет, уничтожает иллюзии и заставляет пересматривать самые базовые представления о человеке. Подобный путь прошли многие писатели, пришедшие с войны — будь то Роберт Хайнлайн в американской фантастике или Аркадий Стругацкий у нас. Именно поэтому их тексты «работают» на каком-то глубинном уровне. Голдинг — из той же категории. Он не перерабатывает травму напрямую, как Ремарк, а отказывается от прежнего романтического взгляда на мир вообще. Война лишает его веры в благородство цивилизации и приводит к тем жёстким, мрачным выводам, после которых он возвращается в 1945 году и начинает работать над романом.
Можно ли тогда назвать «Повелителя мух» антиутопией (а книгу везде так обозначают), если в романе нет картины будущего общества, а Голдинг просто выносит приговор настоящему?
Лично я бы так его не определял. Для классической антиутопии в книге не хватает ключевого элемента — развёрнутой картины внешнего мира. Мы почти ничего не знаем о том, какая война идёт за пределами острова, что именно разрушилось, куда могут вернуться мальчики и какое общество их там ждёт (и ждёт ли?). Также не ясно, как описанный в романе микросоциум соотносится с «большим» миром: повлияет ли он на него или просто в нём растворится. В этом смысле Голдинг как будто сознательно убирает всё лишнее. Если же считать антиутопией сам остров — как замкнутое «плохое место», где система не работает и всё идёт к катастрофе, — тогда такое прочтение возможно. Это локальная дистопия, экспериментальное пространство, в котором становится видно, что именно ломается и почему.
Но в глобальном жанровом смысле роман всё-таки не совпадает с каноном антиутопии. Его сложно поставить в один ряд с «Мы» Замятина, «1984» Оруэлла, «О дивный новый мир» Хаксли или «Железной пятой» Лондона. В классической антиутопии почти всегда есть противостояние одиночки и тотального мира, уже выстроенной системы — государства, корпорации, идеологии, подчинившей себе всё. У Голдинга этого нет. Конфликт разворачивается внутри ограниченного пространства, между самими детьми, а не между человеком и заранее заданной машиной власти.
Но дети же во главе с варваром Джеком объединяются в группу против «рационального меньшинства» — Ральфа, Хрюши и Саймона. Это, можно сказать, государство и есть.
Мальчики выстраивают «государство в себе», формируют иерархию и систему насилия, но это не готовая структура, а процесс её рождения, за который берётся Джек, по сути, антагонист. К тому моменту антиутопическая традиция уже была сформирована — от Уэллса и Джека Лондона до Хаксли и Оруэлла, был снят фильм «Метрополис» Фрица Ланга. У Голдинга была другая задача, как мне видится. Его интересовало не будущее и не предупреждение о том, «как может быть плохо». Он показывает, как на самом деле формируется цивилизация, на чём держится жёсткая иерархия, почему жертвы и насилие оказываются неизбежными и почему побеждает сильный. Это мрачная притча и сатира на человеческую природу. Не про то, каким мир может стать, а про то, каким он уже является — просто в этом мы не хотим себе признаваться.
