Мэтт Хейг «Такая невозможная жизнь». Выбрать себе Ибицу по душе

Неизбывное одиночество Грейс Уинтерс

До дома было полчаса езды на машине, в основном по ухабам.

Я устала, перенервничала, мои лодыжки отекли до размера волейбольных мячей. Я подозревала, что этот стресс и жара совсем не рекомендованы после недавней операции на венах.

Вот бы Карл был здесь. Ему бы понравилась Ибица. Понравились бы старые хиппи, а еще он лучше меня переносил жару. Ему только повод дай прогуляться на солнышке. Он полагал, что, надев шорты, становится на несколько степеней счастливее. Он был одним из тех британцев, что садовничали в апреле, натянув на себя только плавки. Я вспомнила, как он ухаживал за помидорами в теплице — лицо красное из-за гипертонии. Но он улыбался. Всегда улыбался. Мягкая, легкая улыбка не сходила с его губ. Она означала не счастье, а стойкость. В этом заключалась его философия. Пройди через это с улыбкой. С улыбкой сквозь горе, боль, утрату. Я думаю, он улыбался ради Дэниела. Будто бы чувствовал, что Дэниел следит за ним, и не хотел, чтобы сын печалился из-за нас, чувствовал себя неуютно или винил себя за наше горе.

Было грустно думать о Карле и Дэниеле. О моих мальчиках. Но в грусти было и утешение. Трудно объяснить, и не знаю, чувствуешь ли это ты, когда вспоминаешь маму, но я порой наслаждалась грустью. Я стремилась к ней. Горе казалось единственным способом держать их рядом с собой. Поэтому мои мысли были печальны, с оттенком светлой грусти: я вспоминала, как мы вместе гуляли в лесу тридцать шесть лет назад, собирали одуванчики и лютики — так я чувствовала, что у меня была хоть какая-то компания.

Я проехала мимо картинга. В странном месте устроили они этот картинг: рядом ничего не было. Но, похоже, он пользовался популярностью. И я поняла, что Ибица очень многогранна. Была возможность приехать сюда с семьей и кататься на картах или заниматься верховой ездой. Была Ибица вечеринок. Ибица хиппи. Ибица со спа-отелями. С пляжами и дайвингом. Была дорогая Ибица с яхтами и мишленовскими ресторанами. Ибица Леонардо Ди Каприо. Ибица походная, с наблюдением за звездами. Традиционная Ибица с народными танцами, деревенская, фестивальная, с церквями и старыми обычаями. И конечно, была местная, живая, современная Ибица, которую я подмечала в супермаркетах и кафе, когда наблюдала за собачниками, выгуливающими своих питомцев у дороги. Похоже, каждый мог выбрать себе Ибицу по душе, кроме одиноких горюющих вдов.

К картам выстроилась очередь из туристов. Семьи и компании молодых мужчин. Карлу бы это тоже понравилось. И Дэниелу. Я подумала обо всех этих людях — смеющихся, радостных. Все это казалось таким зыбким. В моем настроении любой человек, на которого падал мой взгляд, представлялся мне потенциальной потерей. Каждый на земле — это чье-то горе, которое вот-вот случится.

А потом я приехала. К дому, который еще не стал мне настоящим домом. Который, как мне казалось, еще мне не принадлежит. Я открыла дверь, вошла и приготовила себе легкий ужин в коричневой кухоньке. Выпила апельсиновый сок, поела хлеб с сыром и помидорами, и все было бы хорошо, только вот я совсем не чувствовала вкуса еды. Мои чувства были еще больше притуплены, чем обычно. Даже свежевыжатый сок я едва заметила.

Я посмотрела на помолвочное кольцо на своей руке. В нем была вставка из рубина, это второе кольцо, которое преподнес мне Карл. Первое было с изумрудом.

Забавно, но в моем возрасте взгляд на любой предмет всегда пробуждает связанное с ним воспоминание. Не существует чистого настоящего в этой книге жизни. Всегда просматриваются слова с предыдущей страницы, их чернильные тени затемняют то, что находится непосредственно перед нашим взором. Ну или делают это менее четким.

Несколько лет назад во время готовки я порезала палец, на котором носила кольцо. Кровь все не останавливалась, пришлось ехать в больницу, прижечь рану. Врач запечатал кровеносные сосуды. И теперь я ничего не чувствую кончиком этого пальца. То же самое, казалось, случилось со мной в целом: горе, и вина, и сама жизнь так меня обожгли, что не осталось ничего, чем я могла бы воспринимать новый опыт. Лишь рана, на которую можно смотреть, тыкать в нее в надежде что-то почувствовать.

Это был беспокойный, растрепанный вечер, и хотя снаружи еще светило солнце, в доме было темно и влажно. Я включила телевизор, посмотрела какую-то испанскую передачу, не понимая ни слова. Просто сидела. Пялилась в экран, переводила взгляд на Кристинины книги, стопку старых пластинок, затем на фотографии на стенах. Увидела физиономию Альберто с щербатой улыбкой, глядящего прямо на меня.

— Чего вам надо? — спросила я его.

Но он не ответил.

Время шло. Я выключила телевизор. Прислушалась к редкому шуму машин.

Было уже поздно. Я легла в постель, чувствуя боль в суставах, шум в ушах и тяжесть потерь. Мне не спалось.

Казалось, я достигла дна. Мне подумалось, что, если я мирно умру этой ночью, будет только лучше. Мне по глупости мерещилось, что, приехав на Ибицу, я взбодрюсь, сдую с себя паутину, сброшу лишнее бремя. Я рассуждала так же, как все мы, когда всходим по трапу в самолет, — мол, удастся сбежать.

Но нет.

Беда с переменой обстановки в том, что, прибыв на место и ощутив себя точно так же, понимаешь, что действительно попал в западню. И я пришла к такому же заключению. Проблема была не в Линкольне, не в коттедже, не в моей ситуации. Проблема была во мне. Нельзя убежать от горя и одиночества. И пока я заперта в своем стареющем теле, варюсь в своих воспоминаниях, я остаюсь тюрьмой для самой себя.

Я не смогу выяснить, что случилось с Кристиной. Только выставлю себя дурой, да еще и с глазами на мокром месте. Я почувствовала, что готова расплакаться. Ну вот, уже.

Что я тут делаю?

И ответ я получила даже раньше, чем ожидала.