«Я научила женщин говорить, но… как их замолчать заставить?»: как в Ахматовой сочетаются все женские архетипы

Ахматова начинала как муза для целого поколения поэтов и художников. Ей сложно было разрушить этот пассивный архетип «вдохновительницы», чтобы утвердить себя в активном архетипе творца?

Ахматова очень недолго — с середины 1910 года до начала 1911-го — существовала в литературном мире в качестве «жены Гумилева». А дальше ее все воспринимали как поэта — и если она была для других источником вдохновения, то именно как поэт. Ну то есть понятно, что она была также красивой женщиной и яркой личностью, но это все воспринималось в контексте ее творчества. Ей в этом смысле ничего не надо было преодолевать.

В ранней лирике Ахматова предстает перед читателями в основном в образе влюбленной девушки. В какой момент этот земной, подчеркнуто хрупкий образ начал трансформироваться в архетип пророчицы и «голоса нации»?

О том, что в стихах Ахматовой «женщина» превращается в «жену» в высоком, библейском смысле, еще в 1916 году писал Мандельштам. Но в полной мере это произошло после перерыва, который был в ее творчестве в 1925-1935 годы. Пришел новый опыт, намного более трагический, с возрастом углубилась личность, но был еще один фактор. Ведь ранняя Ахматова, как бы это не воспринимали современники, не исповедовалась в стихах — в ее любовной лирике отражалось разнообразие человеческого опыта (в основном — женского, любовного), зачастую имевшего мало общего с ее биографией. Героиня Ахматовой — страдающая, покинутая женщина. При том, что сама Ахматова была в своих отношениях с мужчинами свободна и независима. И вот став как бы выразительницей этого женского опыта, она ощутила себя обязанной передать и другой опыт. Вспомним предисловие к «Реквиему» — про женщину в тюремной очереди.

Что становится у Ахматовой условием для обретения высшего голоса? Смерть любимого, мучения сына или катастрофы, захлестнувшие страну?

Я думаю, что таким условием являются не внешние, а внутренние события. А иначе получается стихотворение Саши Чёрного о том, как «у поэта умерла жена».

Ахматова фактически монополизировала право на память о Мандельштаме, Гумилеве и многих других — по сути, выстраивала архетип верховной жрицы и хранительницы ушедшей эпохи. Насколько это ее «хранение» было актом любви, а насколько — актом цензуры, в котором из истории выводится все «неблагородное» и «некрасивое»?

А как бы вы на ее месте поступили в тот момент, когда надо было возродить память о них и привлечь внимание к их наследию? Вы бы рассказывали всякие неприятные и снижающие вещи про своих покойных друзей? Причем — трагически погибших во цвете лет… Она не претендовала на статус объективной мемуаристки, а создавала высокий миф. Конечно, иногда она была пристрастна, несправедлива — к Кузмину, к друзьям Гумилева последних лет жизни. Негодовала на тех, кто строил свой миф параллельно с ней. Но ее логика была очевидной и на тот момент правильной. 

«Поэма без героя» населена двойниками, тенями, масками — в ней показан не только распад эпохи, но и распад идентичности. А какую роль Ахматова отводит себе на фоне происходящего? Замахивается на архетип колдуньи и чародейки, управляющей временем и пространством?

Это очень интересный вопрос. Она существует как бы в двух измерениях. С одной стороны, она несомненно участница «карнавала 1913 года» — и одна из ключевых участниц. «Коломбина десятых годов», Судейкина — не только ее подруга, но и «один из ее двойников». Но она как бы за кадром. Она смотрит из будущего. Люди ее собственного прошлого, не столь уж давнего (представьте себе, что сейчас кто-то пишет про 1999 год) но почти уже непредставимого, невероятного, приходят к ней как призраки. Но она-то живая! Можно ли ее считать колдуньей, демиургом, управляющим этим миром? Не знаю. 

А можно ли считать всю поэзию Ахматовой попыткой собрать разрозненные женские маски в один монолитный миф или попыткой найти «истинное лицо» женщины?

Есть ли единый образ поэта за изменчивостью масок? Да, есть. Можем ли мы структурировать какую-то человеческую (женскую) личность по стихам, начиная с «Вечера»? Это вряд ли.

Архетип матери не просто всесторонне освоен Ахматовой — он буквально экспроприирован ей. В первую очередь это библейская скорбящая мать, Mater Dolorosa. А ее отношение к Бродскому и компании «сирот» вписывается в эту модель, или тут что-то другое?

Ну, как мы знаем, ее собственное материнство нельзя назвать особенно удачным: ее сын стал по-своему, в очень своеобразном ключе, выдающимся человеком, но отношения с матерью у него не сложились, принесенных ей жертв он не оценил. Собственные страдания были для него важнее ее скорби. Можно ли сказать, что это как-то перенеслось на молодых поэтов, годившихся ей скорее во внуки? Трудно сказать. В чисто литературном смысле она, конечно, ощущала это как чудо. После десятилетий одиночества появилась молодежь, которой ей было что сказать и которая готова была слушать и понимать. Причем это были талантливые люди, а один даже гениальный. Но не думаю, что с ее стороны было «материнское» отношение в прямом смысле слова.

Даже в самых отчаянных строках Ахматова очень дисциплинирована стилистически — это хорошо соотносится с архетипом владычицы, царицы. Сама классическая форма ее стиха — уже «королевское облачение», которое не позволяет женскому страданию превратиться в истерику, или у этой формы есть какое-то другое концептуальное значение?

Если поэт не владеет своим инструментарием так, как это нужно для его задач, о таком поэте и говорить не стоит. В случае Ахматовой этот инструментарий был, скажем так, несколько более традиционным, академическим, «классическим», чем у большинства других первоклассных русских поэтов XX века. Однако она не перестает быть модернисткой: в ее поздних стихах при некоторой намеренной архаичности (а иногда, напротив, обескураживающей простоте) языка происходит сложнейшее взаимоналожение смыслов и образов. А классический стих с одной стороны отсылает к опыту прошлых веков с его торжественностью и высотой, с другой — обнажает свои неожиданные возможности. Иногда кажется, что поздняя Ахматова чуть-чуть на котурнах. Это раздражает многих, но в этом нет никакой неестественности. По крайней мере, меня это не раздражает.

Анну Андреевну часто упрекали в том, что она «коллекционировала» свои несчастья. Но давайте завершим наш разговор на позитивной ноте: в ахматовском мифе и творчестве есть что-то благополучное и оптимистичное, пусть и не очевидное на первый взгляд? 

О страдательной природе ахматовской героини, о ней как о «музе плача» говорили с самого начала, и удивительным образом не обращали внимания на другие ее черты — ясность ума, стоическое достоинство, приятие жизни по ту сторону всех печалей. Лишь немногие критики об этом писали, например, Иероним Ясинский. Но, конечно, жизнь и век были такими, что было что оплакивать. И все-таки это не главное в Ахматовой. А вообще ее поэзия — это поэзия победы («холодное, чистое, легкое пламя победы моей над судьбой»), а не поражения. Поэзия силы, а не уныния.