Художница и модельер Катя Филиппова: Я себя чувствовала абсолютно свободным человеком
На выставке представлен ваш ранний период творчества, как вы его воспринимаете сейчас?
Не ранний. К тому времени я была довольно известным модельером и художником в Париже, Нью-Йорке, Лондоне, и я уже тогда была звездой подиума. Хотя образование у меня было классическое — в художественном училище (МСХШ) при Суриковском институте.
В тот период, когда я была наездом в России, мы ездили на озеро Сенеж. Тогда там был роскошный Дом творчества и туда приезжали все талантливые художники, графики, живописцы. И царила там дружеская, расслабленная атмосфера, поэтому воспоминание о том времени очень милое для меня. Я бы не сделала столько за три года и даже пять лет, сколько сделала тогда. Тем более там была возможность делать офорты, которые и представлены на выставке. Я очень сомневалась, что эти вещи, в том числе в технике эстампа, вдруг будут снова кому-то интересны. Всё лежало дома годами. Но половина серии была уже давно куплена коллекционерами в Париже.
В ваших ранних работах главный парадокс в том, что такие ренессансные дамы, шекспировские или древнегреческие, соседствуют с советскими частушками. Вот эти цитаты из народа как тут оказываются?
У меня был потрясающий друг и наставник Дмитрий Борисович Лион, великий график, офортист, умнейший художник, талантливейший человек, прошедший войну, наш «полиграфский» (преподавал в Московском полиграфическом институте. — Прим. ред.). Когда ты общаешься с какими-то очень крутыми людьми, и ты их любишь, и они тебя признают, и вокруг складывается дружеская атмосфера — так происходит. И поэтому в этих вещах есть и цитаты из его творчества. И вообще я не думаю, когда я что-то делаю. У меня рука быстрее — опережает мысль.
У вас много женских образов. Вы считаете себя феминисткой?
Никогда. У меня разные образы, просто здесь выставлены вещи такого периода. Там даже есть мой бывший бойфренд, который подглядывает за обнаженными женщинами.
В одном интервью вы сказали, что считаете себя глубоко русским художником.
Конечно. Когда все только начали ездить за границу, а нас туда приглашали, я, пообщавшись в Нью-Йорке случайно (хотя больше я общалась с очень крутыми звёздами — с Мадонной и так далее) с русскими эмигрантами, которые уехали в пафосе покорять Бродвей, я просто увидела, насколько они несчастные. То есть они не достигли ничего. И меня всё время спрашивали тогда в интервью: «А вы не хотите остаться на Западе?» И я говорила: «Ни за что». Я — русский художник. Как только ты становишься нерусским, у тебя планка падает. Какой бы ты ни был крутой.
Меня тогда оценили: я делала потрясающие коллажные смыслы в моде. И французам, казалось бы, невозможно было понравиться, но у меня был шикарный контракт в фирме.
А как случился переход от графики к модельерному искусству?
Я делала совершенно сумасшедшую моду — смешивала несочетаемые смыслы. Графике я училась у академика Лиона, поэтому освоила прекрасное оформление, у меня были очень крутые преподаватели. В МСХШ мы даже ходили на один класс с Сергеем Андриякой.
Но художник должен уметь всё. Это доказывает та же Вера Мухина и все роскошные амазонки двадцатых годов. Или Энди Уорхол — он же тоже был потрясающий иллюстратор моды.
Есть авторы, которые бьются головой об стену в одну и ту же точку и в конце концов, лет через сорок, достигают успеха. Но это неправильно — я так не могу. Мне становится скучно, и я сразу убегаю в другие стили и техники.
А есть то, что вас наиболее выражает внутренне, какой из жанров?
Когда я начала заниматься костюмом, случился отрыв по полной программе. И там я себя чувствовала абсолютно свободным человеком. Поэтому это так было востребовано тогда на Западе. Это был такой кутюр, только с «загибом», практически нецензурным с точки зрения советской власти.
Беседовала Елизавета Авдошина