Вы узнаёте меня? Стреляйте! Что нужно знать о поэте-диктаторе Габриэле Д'Аннунцио

Разговор о Д’Аннунцио можно начать с любого отрезка его биографии — тут нет второстепенного, всё «главное». Но при этом он очень понятный персонаж, тяжело найти нетривиальный ракурс для рассмотрения этого человека. Вы видите в его образе что-то неочевидное? О чём лично для вас история Д’Аннунцио?

Действительно, фигура Д’Аннунцио сколь крупна, столь и понятна для публики. Несмотря на то, что после Второй мировой о его роли в итальянской литературе и истории стали говорить меньше и в негативных тонах, подчёркивая его «банальность» и «пустоту». В памяти всплывают строки Маяковского: «Фазан красив. Ума ни унции. Фиуме спьяну взял Д’Аннунцио». Но «история Д’Аннунцио» будет яснее, если погрузиться в контекст эпохи, в которой жил Поэт.

С одной стороны, это человек, приложивший немало усилий для формирования «италийского мифа», который был призван объединить всех итальянцев от Альп до Сицилии, с другой — Поэт и герой, стремившийся сделать из своей жизни произведение искусства, стать примером того, как следует размывать грань между идеальным образом и реальностью.

«Профессиональный любовник», «гениальный поэт», «вождь», «авантюрист», «герой» — все эти штампы прочно закрепились за Д’Аннунцио. Выходит какой-то универсальный сверхчеловек. Но не получается ли так, что он подменил философского «сверхчеловека» и духовное преображение — эстетическим «суперменом»? Или уберменш со стороны и должен казаться таким?

Для Д’Аннунцио не было свойственно воспринимать философские идеи в их изначальном смысле, поэтому его «уберменш» лишь фрагментарно соприкасается с идеями Ницше. Главным компонентом любой художественной или философской концепции для него была эстетическая составляющая, поэтому он охотно воспринял идеи об упадке современного мира.

Что касается подмены духовного преображения внешним блеском — Д’Аннунцио относился к тем людям, для которых форма первична по отношению к смыслу, поскольку именно она является сосудом, порождающим и сохраняющим смысл. Поэтому внимание к форме, внешней эстетике, символам и мифам здесь неслучайно.

Д’Аннунцио и женщины (тысячи женщин) — особая история. Его жена Мария Ардуэн, сбежавшая из аристократического дома и потерявшая всё ради него, позже скажет: «Лучше было купить сборник его стихов за три с половиной лиры». Он любил хоть кого-то из своих избранниц?

Конечно, может сложиться впечатление о его зацикленности на плотской стороне любви, которая, несомненно, важна для него как для творческого человека. Однако поведенческий паттерн Д’Аннунцио по отношению к женщинам возможно проследить в его текстах. В определённый момент отношение к супругам у его героев меняется, они начинают любить их «как сестёр», то есть ни о каких романтических отношениях не может быть и речи.

Когда этот момент наступает (а наступает он неизбежно), герой начинает испытывать пылкие чувства уже к другой, хотя и ощущает некую вину по отношению к супруге, поскольку идеальная любовь, сочетающая два этих начала, для него недостижима. Автобиографичность этого механизма несомненна.

История с русской актрисой Натальей Голубевой, которая с кинжалом лезла по водосточной трубе в его окно, чтобы убить соперницу, — это же готовый сценарий для хоррора. Д’Аннунцио явно нравилось провоцировать людей на такое. Это его отношение к женщинам переносилось на политику?

Женщины едва ли влияли на его политические амбиции или, вернее сказать, на его стремление прославиться. Д’Аннунцио с самого детства ощущал близость к прошлому, к мифу Античности, к языческой гармонии человека и природы. Поэтому сочетание честолюбия и чувственности, по которым мы его знаем, едва ли стоит сводить к эротизму власти или комплексам, чем любят грешить сторонники фрейдо-марксистского взгляда на власть.

Современники, в том числе и наши соотечественники, отмечали его простоту и практически детскую непосредственность в личном общении. Михал Иванов, один из первых переводчиков Д’Аннунцио на русский язык, вспоминал: «В его манере держать себя, во всей его внешности, в его жестах, в улыбке и смене ощущений, игравших на лице, чувствовалась искренность, что-то детское, что освещало иным светом истории, доходившие до меня раньше. Разыгрывать комедию передо мною ему не было надобности, да и трудно выдерживать её в течение нескольких часов, проведённых нами в беседе».

Д’Аннунцио в первую очередь славен как поэт, но российский читатель имеет очень поверхностное представление о его поэзии. Чем она интересна? И почему для нас она оказалась в тени?

Я тоже познакомился с его творчеством, прочитав «Наслаждение», и лишь потом открыл для себя поэзию. Я убеждён, что перевод поэзии на другой язык — дело крайне сложное и даже неблагодарное, поскольку точно передать всю гамму смыслов, значений и ощущений невозможно. Поэзия Д’Аннунцио пресыщена образностью, отсылками к античной традиции, он скрупулёзно формирует образы. Неслучайно основная линия критики его поэтического творчества заключается в том, что кроме помпезных декораций в них ничего нет. Я с этим утверждением не согласен, но отчасти оно объясняет, почему его поэзия не переводится на русский язык. Это сложно и неблагодарно.

Захват Фиуме называют первым тоталитарным арт-перформансом — конституция была написана в стихах, на площадях проходили оргии и факельные шествия. Как и зачем тоталитарные режимы прибегают к театрализации реальности? И когда это началось впервые — разве в ХХ веке?

Всякая власть склонна к театрализации, это нельзя назвать новым явлением. Для Д’Аннунцио и для итальянцев это в целом характерная часть политической жизни, начиная, пожалуй, с Древнего Рима. Триумфальные шествия военачальников и императоров сопровождались строгой ритуалистикой, гражданские ритуалы в современных государствах также театрализованы. Ничего тоталитарного тут нет, равно как и в истории с Фиуме. Конечно, захват города и попытка создать государство — утопия, но ритуалистика и театральность были попыткой Д’Аннунцио нащупать исторический нерв момента, вызвать его раздражение, чтобы актуализировать «италийский миф».

Фиуме стал магнитом для дезертиров, футуристов и революционеров всех мастей, поддерживающих атмосферу постоянного карнавала. Почему этот хаос не развалил республику изнутри в первые же недели?

В Фиуме было сравнительно немного людей, и большинство из них прошли фронт, составляя пассионарную массу, возмущённую положением Италии. Карнавал, хотя и выглядит хаотично, всегда упорядочен и подчинён внутренней логике. Огрубляя, можно сказать, что в Фиуме соединилось два элемента, благодаря которым республика не рухнула в первые недели: закалённая пассионарная масса и Поэт-харизматик, объединённые узами боевого братства и жаждой перемен.

Как республика, лишённая производств, ресурсов и признания, умудрилась продержаться 16 месяцев в кольце экономической блокады?

Фиуме — это не только город, но и прилегающие поселения и виллы, поэтому договорённость с местными позволила продержаться столько, сколько было возможно. Ещё было пиратство. Главной причиной была нерешительность итальянского правительства, боявшегося применять силу из-за народных волнений в поддержку Поэта.

Муссолини заимствовал у Д’Аннунцио всё: от чёрных рубах и римского салюта до манеры вещания с балкона. Д’Аннунцио — провозвестник фашизма, или он был его альтернативой, которую Муссолини просто поглотил и нейтрализовал?

Муссолини, в отличие от Д’Аннунцио, был настоящим политиком, прагматичным и тонко чувствующим момент. Поэт не обладал этими качествами, он был скорее кондотьером, способным увлечь массы, но не умевшим извлечь из этого политическую выгоду. Поэтому после поражения Фиуме Д’Аннунцио очень быстро из «старшего товарища» стал «живым символом», запертым в золотой клетке на озере Гарда.

Для Д’Аннунцио война была «великой эстетической чисткой». Как его военные подвиги — полёты над Веной, рейд в Буккари — повлияли на стиль европейской политики?

Для Д’Аннунцио война стала проверкой его взглядов, которые он культивировал на протяжении нескольких десятилетий до этого. Его акции никак не повлияли на войну, обретшую тотальный механистичный характер и превратившуюся в кровавый конвейер с постоянной заменой сломанных деталей. Что же касается политического стиля — он, конечно, стал «предтечей» фашизма, источником явной рецепции со стороны итальянских фашистов и неявной со стороны других околофашистских движений Европы эпохи интербеллума.

Пример денди-Д’Аннунцио оказался заразительным для русских литераторов — тут вспоминается и Гумилёв с его «рыцарством», и Лимонов с панк-эстетикой, которые считали, что власть должна принадлежать поэтам и авантюристам. У него были такие последователи где-нибудь помимо России?

Политический стиль Д’Аннунцио сочетал в себе харизму, эстетизацию насилия и перформанс в политике, похожие конфигурации можно встретить у многих политиков после него, начиная с Муссолини и Гитлера, заканчивая Че Геварой и Трампом, однако это будет лишь формальным, а не сущностным совпадением. Поэтому пример Лимонова, вероятно, единственный в своём роде.

Д’Аннунцио можно считать первым инфлюенсером в истории, который понял, что для политика имидж важнее содержания программы. Насколько современная политика, опирающаяся на механизмы поп-культуры, обязана ему?

Я думаю, что он несколько опередил своё время. Но современная политика в большей мере обязана своим появлением протестам 1960–1970-х, лидеры которых постепенно влились в политический истеблишмент и создали кумулятивный эффект, наложившийся на развитие массового общества, что и сформировало её современный облик.

В последние годы Д’Аннунцио заперся в поместье Витториале, завалив его антиквариатом. Но почему человек, который всю жизнь обожал авантюры, шум и славу, закончил её в полумраке зашторенных комнат, а не в героической борьбе за влияние?

Как я говорил выше, фактически он оказался в «золотой клетке». Он бросил усилия на создание «Витториале» — «Святилища побед итальянцев», в чём ему помогал архитектор Марони. Стоит ещё учитывать, что Д’Аннунцио к тому моменту уже был в солидном возрасте. Прожить 74 года в таком ритме — само по себе триумф человеческой воли.