Наблюдать вместо объяснять: режиссёр Дмитрий Волкострелов и его спектакль «Контрольные отпечатки»

Вы говорите о том, что спектакль во многом вдохновлён творчеством культового фотографа Анри Картье-Брессона, чья фотография «За вокзалом Сент-Лазара» заворожила вас с детства. Какую историю вы расскажете зрителю?

Если я буду вдаваться в конкретику «о чём этот спектакль», то начну сужать пространство смыслов и идей, которое мы создаём вместе с артистами. В целом, мы про фотографию, про Картье-Брессона, про себя и про свои отношения с этими фотографиями. Анри Картье-Брессон — удивительная и интересная фигура: он, действительно, идеальный фотограф, потому что невидим. Думаю, что в эталонном варианте, фотограф должен быть человеком-невидимкой, который наблюдает за жизнью, но не комментирует её. И тут он абсолютно чист. Белый лист, транслирующий нам эту реальность и не вносящий в неё ничего личного. Есть ощущение, что жизнь течёт сквозь него, его самого нет, а есть только фиксация этого момента. И даже не сам момент, а лишь его тень. Потому что мы понимаем, что сегодня всех этих людей уже нет. 

В одном интервью вы говорили о том, что для режиссёра самое главное — это работа с пространством и временем. Как вы выстраиваете свои отношения с этими величинами на сцене «Старого дома»? 

У спектакля достаточно сложная структура: он «отпечатан» в 36 фотографиях Брессона, которые выбрали сами артисты, — мы будем о них рассказывать в пространстве спектакля. Но вся сложность заключается в том, что от одного показа к другому они будут меняться, потому что мы не можем рассказать про все 36 фотографий в процессе одного спектакля, — нам времени не хватит. Поэтому артисты будут рандомно выбирать 6 фотографий из 36, и каждый раз это будут новые комбинации. Чат GPT считает, что может получится около 46 660 различных сочетаний этих фотографий. 

Фото: Тимофей Мамлин / пресс-служба театра «Старый дом»

Фото: Тимофей Мамлин / пресс-служба театра «Старый дом»

Есть ли какая-то у этих шести рандомных историй точка сборки?

Разумеется. В спектакле будут не только истории, на которые вдохновили артистов фотографии Брессона, но и интервью с ним. А ещё, когда я думал о том, как фотография влияет на реальность, то сразу возник рассказ Кортасара «Слюни дьявола», который в виде радикально переписанного сценария лёг в сюжетную основу фильма Антониони «Фотоувеличение». Интересно, что Кортасар считает, что фотография влияет на реальность и даже может отстрочить какое-то зло, а Антониони, скорее, нет. Рассказ «Слюни дьявола» тоже будет присутствовать в пространстве спектакля. 

Артисты выбирали фотографии Брессона, отталкиваясь от каких-то своих внутренних моментов и психологических проживаний текущего момента?

Да, конечно. Сначала я им предложил выбрать то, что им понравилось. Но у нас не было задачи рассматривать наиболее эффектные с точки репрезентации фотографии, — как раз наоборот. Когда мне казалось, что мы пошли в сторону «красоты и демонстрации», то сразу от этого отказывались, — поэтому выбор фотографий у ребят менялся. В принципе, весь спектакль строится вокруг их личных высказываний о фотографиях, — артисты сами писали тексты. Мне показалось, что с ребятами у нас сложилось абсолютное доверие, а это очень для меня важно. 

Как бы вы для себя интерпретировали концепцию фотографии как явления?

Мне кажется, что фотография —  это про какое-то более внимательное проживание жизни. У нас с артистами есть чат, где мы делимся своими снимками, — когда у тебя есть задача увидеть что-то интересное в реальности и сфотографировать этот момент, то уровень внимания к жизни сильно повышается. Для меня это знакомый опыт. Есть такое приложение для iPhone — 365: Picture of the Day. Можно сказать, что это некий челлендж, когда весь год ты выкладываешь каждый день одну фотографию. Несколько раз начинал и не заканчивал, но однажды мне удалось довести годовой цикл до конца. 

Фото: Тимофей Мамлин / пресс-служба театра «Старый дом»

Фото: Тимофей Мамлин / пресс-служба театра «Старый дом»

У вас был личный опыт работы с аналоговыми фотографиями? Ну, когда вот эта вся магия: зафиксировать момент на плёнку, проявить её в «красной комнате», напечатать, высушить на бельевой верёвке. 

Конечно. Был период в моей юности, когда цифра уже появилась, но не у всех. Помню, что папа перешёл на цифру и купил себе новый фотоаппарат, а мне отдал свой старый «Зенит», — он до сих пор у меня хранится. Я много отщёлкал пленок в своей жизни. В 2021 году мы театре post делали спектакль по тексту Павла Пряжко «Ленточки», и я решил, что для спектакля мне нужны аналоговые фотографии. Поехал в Минск фотографировать, но не просто на пленочный фотоаппарат, а максимально сложным способом, когда камера «собирается» из спичечного коробка. На самом деле, ничего в этом магического нет, — простая физика. 

В одном из интервью вы рассказывали, как вернувшись в свой родной двор на Чистых прудах, вы испытали душевный диссонанс, потому что он утратил черты, знакомые вам с детства. А может ваше увлечение фотографией как медиумом — это попытка удержать привычную реальность?

Не думал про это, но может быть. Фотография для меня — это ещё и про возможность обретения порядка в окружающем нас хаотичном мире. Брессон умел находить в нём структуру и гармонию, и каким-то образом ловил и фиксировал эти редкие моменты. В любой его фотографии можно найти что-то идеальное, что существует в нашем неидеальном мире. Нужно просто научиться это видеть. 

Мне показалось, что вы несколько иронично относитесь к селфи, когда человек ставит в центр мира себя, забывая про этот мир. 

Скажу так: меня селфи расстраивает. Да, у человека теперь в кармане есть предмет, куда встроена камера, с помощью которой он может изучать мир, но человек почему-то концентрируется только на себе. Был зимой в Египте, где пережил острые впечатления в гробнице Тутанхамона в Луксоре. В гробницу зашли двое мужчин: они сначала сняли панораму, потом сделали селфи на фоне фрески, затем начали фотографировать себя. По существу, в гробнице они и не были, — даже не пытались что-нибудь почувствовать. Они смотрели только в экран телефона. Это не хорошо, и не плохо, — просто так есть. 

Как вы для себя определяете понятие времени? 

Вот так сразу глобально? Очень интересно. С одной стороны, есть личное время, которое ты проживаешь. А есть — общественно-политическое, которое сильно влияет на личное, и оно сегодня непростое. Как писал Кушнер: «Времена не выбирают. В них живут и умирают». Сейчас вышел фильм прекрасный «Картина дружеских связей». Я его посмотрел, и где-то со второй половины плакал, — всё оказалось очень близким мне. Смотрю на ребят-артистов и думаю, что у другого, более молодого поколения, наверное, нет ощущения вот этого глобального слома. Мы, всё-таки, жили немного другую жизнь. 

Сегодня в обществе существует запрос на коллективную ностальгию, когда люди начинают дружно идеализировать какой-то определённый отрезок времени, — к примеру, СССР.

Мне кажется, что это просто воспоминания о молодости, вот и всё. Когда все были молоды, здоровы и так далее. Память человеческая так устроена: ты только хорошее запоминаешь, а плохое вычёркиваешь. К примеру, для меня условные 2000-ые или 2010-е ассоциируются с самым лучшим временем в истории нашей страны. Я в 1998 году поступил в Московский государственный университет культуры и искусств на кафедру режиссуры, а когда начал учиться, то в Москве вышел журнал «Афиша». Он, безусловно, во многом повлиял на меня в плане формирования как человека и личности: несколько раз говорил об этом главному редактору Юрию Сапрыкину, с которым имею честь быть знакомым. Просто какое-то невероятное везение: молодость, учёба, журнал «Афиша», московские кофейни, которые тогда только начали открываться. И в принципе, уже сама по себе замечательна мысль, что можно просто взять и посидеть в кофейне. 

Ваш «театр post» сегодня на паузе?

Я для себя говорю, что «на паузе», хотя она уже длится достаточно продолжительное время. У меня язык не поворачивается сказать, что этот проект закрыт. Может быть, когда-нибудь. В какой-то ещё одной жизни. Конечно, для меня это было главным делом всей моей жизни. Если бы мне нужно было выбирать, к примеру, между Центром имени Всеволода Мейерхольда и «театром post», то выбор для меня был очевиден. 

Что вас радует сегодня? 

Прежде всего, работа. Для меня театр — это ещё и возможность социализации. В социальном плане я немного по-другому устроен: для меня всегда сложны новые знакомства и встречи, искренне считаю странным кому-то и куда-то звонить. 

Как вы думаете, с какими эмоциями и настроениями будут выходить зрители с «Контрольных отпечатков»?

Для меня «Контрольные отпечатки» — своеобразный челлендж. Я никогда не делал спектакль по фотографиям. Не было в моей практике такого. Был спектакль «Я свободен», но это была фотопьеса, которую написал драматург: с героем, с сюжетом, — пусть и очень спрятанным, но тем не менее. Поэтому пока сложно спрогнозировать зрительскую реакцию, — мы, всё-таки, занимаемся авторским театром. Есть известный пример про фильм «Титаник», который считается блокбастером, хотя на самом деле, это авторское кино, — Кэмерон в нём выступает и режиссёром, и сценаристом, и продюсером. Когда задумывался фильм, то были собраны фокус-группы, у которых спрашивали мнение. И с точки зрения этого мнения проект был абсолютно утопический, потому что люди говорили: «А зачем нам этот фильм? Мы эту историю знаем, нам не интересно. Корабль утонет и всё». Но Кэмерон — визионер: решил и сделал. Ну а если подключить математику, то можно предположить с некой долей вероятности: если нам интересно этим заниматься, то возможно и ещё кому-то тоже будет интересно. 

Беседовала Наталия Дмитриева