Ярко, как жизнь: за что я люблю владимирскую пейзажную школу
Морозным предвесенним днём я сидел в «Ласточке» и, разглядывая монохромные пейзажи за окном, преодолевал два часа дороги между Москвой и Владимиром. Кресло было комфортным, за окном медленно сменяла жёсткие углы мегаполиса мягкая, тягучая провинция.
Так лучше, чем на машине. Конечно, лучше.
На поезде ты не следишь за дорогой, а понемногу втягиваешься в атмосферу. А втянуться надо было — настроение было странным. Я ехал во Владимир к художнику, тёзке и певцу этого города, Владимиру Петровичу Севостьянову. Если честно, я не предполагал, что кто-то из участников владимирской школы живописи, знаменитых владимирцев, впервые обретших популярность и вес в советском искусстве в 1960-х, жив и творит сейчас. Это было почти как нежданно поехать в Понт-Авен на встречу с Гогеном.
Хотя, конечно, я мог бы помнить, что Севостьянов и сегодня живёт во Владимире. Я всё-таки не первый год коллекционирую современное искусство. Звучит как реплика записного сноба, но всё-таки это другое. Я не кичусь своей коллекцией, не сверяю регулярно её стоимость по каталогам и надеюсь никогда всерьёз не считать её вложением.
Живопись помогает мне структурировать реальность. Краски создают настроение, перспектива помогает обдумывать долгосрочные планы, сюжет, разумеется, вызывает ассоциации — и желательно, чтобы настроение в итоге оказалось позитивным, а ассоциации — приятными. Так что я собираю, скорее, не то, что модно, а то, что мне близко, то, что нравится. В доме должно быть тепло и радостно. Мои любимые картины этому способствуют, и я доволен.
В мастерской у Севостьянова было немного странно. Тракторная улица — бывшая заводская окраина, а ныне ничем не примечательный спальный район, где вывески маркетплейсов перемежаются пластиковыми надписями «Продукты», наследием ещё советских времён. Последний этаж обычного жилого дома, из-под крыши в подставленный таз капает вода, в окне — затянутые зимней хмарью силуэты старых панелек, железные плоские крыши, толстые нити проводов. На стенах — картины, на столе радушно выставлено угощение, а сам Севостьянов, живой и обаятельный в свои семьдесят со знатным лишком, то с азартом рассказывает о предстоящей в следующем году большой персональной выставке, то вспоминает историю Владимирской школы — как они с коллегами искали холсты для работ, распределявшиеся советской властью в соответствии с заслугами художников, — а заслуг к тому времени младшие владимирцы обрели ещё недостаточно.
Мне всё время кажется, что в мастерской витает дух Цезаря — знаменитого севостьяновского кота, которого художник долгие годы называл своим близким другом.
Севостьянов — один из самых младших представителей владимирской школы. Он приехал во Владимир в 1977-м 25-летним юношей. В то время зачинатели движения — Ким Бритов, Владимир Юкин, Валерий Кокурин, Николай Мокров — уже числились в Союзе художников, их работы выставлялись в столице, и критики начинали говорить о новом советском феномене, выросшем то ли из примитивизма, то ли из декоративного народного творчества. Севостьянов и его ближайшие друзья среди владимирцев, Пётр Дик и Виктор Дынников, искали собственный стиль, не желая подстраиваться не только под диктатуру социалистического реализма, но и под стиль владимирской школы. О конфликтах внутри школы говорил позднее в мемуарах Дынников, работы же Севостьянова говорили за себя: критики не раз отмечали у него авторский подход к цветовой палитре. Взрывная яркость декоративных пейзажей владимирцев у зрелого Севостьянова припорошена то ли изморосью, то ли лёгкой туманной дымкой, в них нет ярких контрастов, они пластичны и гармоничны, как музыка или архитектура…
… Глядя на картины Севостьянова в его мастерской на Тракторной, я, возможно, догадываюсь, откуда что берётся. Севостьянов приехал во Владимир случайно — и остался навсегда. Этот неяркий город со строгой красотой старинных соборов и чуть поблекшими в бессолнечную погоду улицами откликнулся художнику чем-то таким, о чём он всю жизнь говорил со зрителем.
Поздняя критика нередко сравнивала владимирскую пейзажную школу с барбизонской. Но позвольте, для того, чтобы стать школой, художникам недостаточно уехать на десяток-другой лет на пленэр в сельскую местность с очаровательными пейзажами. Барбизонцы первыми утвердили право на жизнь реалистического пейзажа, без романтической экзотики и традиционного для классицистов символизма. Владимирцам с классикой тоже оказалось не по пути — хотя критики нередко считали иначе. В самом полном в моей библиотеке каталоге владимирцев, выпущенном в 2018 году Владимиро-Суздальским музеем-заповедником, — несколько десятков фамилий художников, творивших во Владимире и окрестностях, среди которых — и откровенные почти минималисты, и откровенные адепты соцреализма с портретами доярок и металлургов…
Нет, так, по прописке, школа не складывается.
А как же она складывается?
Может быть, здесь к месту вспомнить других знаменитых художников русской провинции, свердловских примитивистов — Светлану Тарасову, Павла Устюгова — с их декоративной яркостью и весьма вольными отношениями с перспективой? Нет, там свой, уральский колорит…
Пазл окончательно и неожиданно сложился через пару месяцев, через полмира от спокойного пастельного Владимира. В Амстердаме. В музее Ван Гога.
Ван Гог и наследовавшие ему фовисты во главе с Анри Матиссом. Интенсивные цвета, контрастные сочетания, отказ от светотени и сложной перспективы в пользу жёстких мазков, грубоватых форм — и концентрированной, брызжущей с холста полноты бытия.
Впрочем, не стоит здесь углубляться в искусствоведение. Погрузиться в великий хаос жизни — куда более благодетельное стремление. Рокочущие цвета, звенящий воздух, победа жизни над тленом — наверное, про это она, владимирская школа. Наверно, именно поэтому сейчас, в Страстную седмицу, живопись владимирцев отзывается в душе наиболее ярко.
Первую картину владимирской школы я купил лет десять назад за 9 тысяч рублей — смешная сумма даже для небольших художественных аукционов. Картина продавалась без атрибуции, её автор неизвестен мне до сих пор. Но от неё веет столь вольной беспримесной радостью, что я влюбился в неё сразу и люблю до сих пор. Бесхитростный, на первый взгляд пейзаж — деревенский дом, видно, что старый, быть может, годами не знавший покраски, но вступившая в свои права молодая полнокровная весна одевает его в яркие цвета, превращая в расписной терем: алое железо крыши, золотые бревна стен, сочно-лимонная, аж во рту кисло, веранда слепит лазурью из открытых окон, и даже старый сарай, вздохнув, укутался в зелень и пурпур. Ещё ярче блещут победным гимном рассвету жизни тянущиеся в экстазе к солнцу ветки деревьев, полнотело-бурые, наполненные соком, уже одетые зелёной пеленой, а словно светящийся воздух так пропитан солнечными лучами, что, кажется, они сейчас брызнут на стены и на пол комнаты, отгоняя заоконную зимнюю стынь…
Сейчас владимирцев в моей коллекции несколько десятков. Сюжетно они довольно разные, но это ощущение цветного, детского, безусловного счастья у них общее на всех.
Золото и багрянец застлали землю, залили ветви деревьев, золото и багрянец отражаются в железной крыше и деревянных воротах сельского дома, золото и багрянец поют осанну осени — поздней, яростной, яркой. Но уже срывает холодный ветер листья с крон, берёт на излом ветви, заливает небо яркой, холодной синевой — зима рядом, она на пороге, и после жестоких схваток осени с зимой, цвета и монохрома, буйного танца и летаргического сна всё укроет белая пелена, помните об этом, наслаждаясь красочным многоцветьем осенних дней… Это «Этюд» Кима Бритова, самого раскрученного из владимирцев, чьи картины помасштабнее нередко улетают на аукционах более чем за два миллиона рублей.
Снег ещё тут и там сверкнёт на солнце белизной, но уже словно не взаправду — сам понимает, что время его вышло, и он оседает, покрываясь сине-голубой тенью. Воздух ещё звенит морозом, но уже напоен розовым звоном весны, и такой же нежной пастелью — золотистой, розовой, фиолетовой — оделись кроны деревьев, ещё голые, но уже пробуждённые, растрепанные, нежные, подрагивающие в ожидании живительного тепла. Дома, шпили колоколен, возница в санях, люди на улицах — всё словно пьют этот щедрый свет, обещающий тепло, и жизнь, и радость. Это «Март в Суздале» Николая Мокрова, признанного мастера лирического пейзажа, чьи работы хранятся не только в частных коллекциях, но и в Третьяковке.
Холодно, голо, и лишь пара ярких пятен — то ли промёрзших кустов, то ли занесённых ветром осенних листьев — разрушает бесконечность, бурую, белую, кобальтовую. Стылая земля, стылое небо. И людское жильё словно застыло между ними, прижалось к земле, укрылось снежными шапками, страшась выпустить хоть горсть горячей жизни в долгий зимний сон, сморивший и умиротворивший всё и вся. Это «Поле. Деревня Овсянниково», Владимир Севостьянов — лаконично-сдержанный и наполненный душевным покоем. Живой классик.
Это современное искусство я хочу собирать. Оно утверждает жизнь, даёт успокоение, добро и надежду в сложных современных реалиях.
Дай бог здоровья Владимиру Севостьянову, не коренному, но самому истинному гражданину своего города-тёзки — последнему из знавших, какого она цвета, жизнь.