Вера Енгалычева: «Мужская спина», Гуф и ГИТИС — как я стала актрисой
В одном старом посте ты писала, что до 11-го класса никогда не пела при другом человеке и даже стихотворение не читала. Как ты оказалась в ГИТИСе?
Это на самом деле была огромная удача и перебарывание себя. Я впервые в жизни попробовала сделать то, чего мне очень хотелось, и это получилось с первого раза. Меня готовила к поступлению прекрасная питерская актриса, Марина Николаевна: она училась у Додина, работала в МДТ… Но я никогда у нее не спрашивала об этом. Сейчас, конечно, не отлипла бы, пока всего не узнала. Моя мама нашла эту женщину на сайте spbrepetitors.ru, и мы пошли с ней встретиться, потому что она написала, что «заниматься будет не с каждым»…
Ты к ней домой ходила?
Нет, она снимала танцевальные залы с зеркалами, где еще йогу проводят. Когда мы пришли к ней в первый раз, я действительно наизусть, «с выражением» не читала ни прозы, ни стихов… Только в школе, но это не считается. Никогда не пела. Но почему-то верила, что всё обязательно получится. Откуда у меня эта уверенность была в 17 лет — не знаю.
Как проходили занятия?
Самое запоминающееся упражнение было такое: она мне объясняла, что, когда выходишь на точку свою программу рассказывать, у тебя должна быть спина мужчины (смеется). Потом, пока разворачиваешься, ты как бы андрогин — не мужчина и не женщина, что-то между. А когда развернулась, тут уже совсем женщина! Или, помню, мы какое-то видео про звезды смотрели, про связь человека с сознанием звезды... Я тогда ничего не понимала и думала: «Ну ладно, посмотрим на звезды», — боялась, что скоро надо будет переходить к практике и там я совсем ничего не смогу сделать.
Про «мужскую спину» — это правда важно?
Можно подумать, что фигня, но это действительно рабочие штуки. Просто в 17 лет они мне были не до конца ясны. Там были и более понятные вещи: когда рассказываешь стихотворение, обращаться к конкретному человеку, говорить своим голосом… Если бы не все эти приемы, я, возможно, в ГИТИСе вообще ничего не поняла бы, потому что там ничему такому не учили — это была школа выживания. И очень повезло, что спустя почти год занятий, за месяц до вступительных в Москве (то есть буквально в последний момент) меня все-таки озарило. Я вдруг поняла что-то — если не про профессию, то хотя бы про себя. Если бы что-то тогда не щелкнуло, я бы не поступила.
Что ты читала при поступлении?
Была басня Крылова — кто-то, серна и кто-то. Помню только, что была серна. Еще что-то про креветку: не бармен-креветка, а какая-то другая… В прозе у меня была «Лолита», и я этим куском типа охмуряла педагогов. Потом Чехов — про сватовство Передеркина рассказывала, это уже была смешная часть программы. Современная проза была жесть: есть такой писатель Валерий Бочков, у которого я ничего не читала, но из одной его книги взяла кусок. Называется, кажется, «Медовый рай». Там одна девушка другой говорит в тюряге что-то вроде: «Если ты решила распускать здесь слюни, то тебя будут ***** все, кто захочет!» — ну или как-то так.
Благодаря этой зэчке я и поступила: села там, наклонилась над столом, стул поставила спинкой вперед…
«Мужской» спинкой вперед.
Вот там, кстати, была мужская энергия. Передо мной сидел Юрий Николаевич (Бутусов. — Прим. ред.), и я на него вот это всё орала. Сейчас бы так не смогла.
Что тебя вообще «развернуло» к актерской работе?
Я насмотрелась видосов на YouTube-канале «Гоголь-центра» — и понеслось (смеется). Мы с подругами были фанатками «Кислоты» Саши Горчилина. Еще был какой-то канал про поступление в театральный: там выкладывали интервью с теми, кто уже учился в Школе-студии, и я тогда увидела Ларика Марова… Сидела и думала: «Какие крутые чуваки!» Просто я училась в школе, где таких чуваков не было.
А где ты училась?
В 347-й, с углубленным изучением английского языка.
Это Невский район?
Улица Коллонтай, проспект Большевиков, Дыбенко — вот эти места.
Мы там сменили несколько квартир. Сейчас это нормальный район, просто о нем любят распускать всякие слухи: «новое гетто», «плохие парни могут надурить любого!»... Потом, кстати, оказалось, что с некоторыми ребятами с режиссерского факультета ГИТИСа мы жили буквально на одной улице. То есть «такие чуваки» были и рядом со мной, просто я их не знала.
Когда ты впервые вышла на сцену всерьез?
На первом курсе, зимой: был первый показ, этюды по хокку — показывали животных, потом были наблюдения за людьми. Я тогда играла чайку: ходила, клевала хлебушек на переднем плане. На тот показ пришел Крымов, сидел в первом ряду, и я ему эту чайку посвятила. Вряд ли он это запомнил, но о показе что-то хорошее сказал.
А после выпуска?
Не было такого пока. Да и полтора года всего прошло. Я за это время выпустила один спектакль, в еще один ввелась. Первый — это «Сато» Филиппа Гуревича, второй — «Отцы и дети» Семена Серзина, оба в Театре наций. На ввод я согласилась отчасти потому, что подумала: «Ну а когда еще? Вдруг я больше не выйду на сцену Театра наций? Надо соглашаться». И у меня, наверное, было микроощущение типа «это же большая сцена!», но триумф продлился, может быть, секунду. Точнее, эту засечку я за секунду сделала и забыла. Я просто в окне увидела, что в доме напротив хинкальная называется «Триумф», и решила это слово использовать (смеется).
С «Лермонтовым» тоже не было «триумфа»?
Не было. (Пауза.) Нет, было! Когда я на фестивале «Маяк» заходила в свой номер (смеется). Просто одурела от счастья. Пока ехала на седьмой этаж, думала, будет ли у меня sea view. Захожу и понимаю, что реально вид на «Маяк» и на море… Вот это была эйфория: меня привезли в Геленджик на фестиваль, через час первая большая премьера в жизни... Но меня намного больше обрадовал номер отеля, чем всё, что было дальше.
А что было дальше?
Весь первый показ «Лермонтова» я сидела, закрыв лицо руками. Даже не встала на поклон. Я не поняла ни одного слова, вышедшего из моего рта в фильме. Это был шок. Но, кстати, пару дней назад я показывала трейлер Вере Петровне Камышниковой, своему педагогу по речи, и мне даже показалось, что всё не так плохо. Но это на десятый раз.
Съемки в «Лермонтове» — большой стресс? Бакур рассказывал про твой первый день, когда не получалось выговорить фамилию Клинкенберг…
Бакур в какой-то момент просто сел за наш стол. Туда, где сидели Андрюха, Уршула, Димка, Валера. Он встал из-за плейбэка и пересел к нам. Это был полный треш.
Пересел, чтобы у тебя лучше получалось?
Типа того, да (смеется). Это был просто ужас. Мне было очень страшно. Но потом выяснилось, что у всех были такие ощущения после первых смен: кто-то из актеров звонил агентам и говорил, что уходит из профессии. А потом всё стало нормально. Ну нет, конечно (смеется). Такой текст нужно было учить за полгода до, потом ходить и каждый день повторять. Я, естественно, выучила его заранее, но он еще не был у меня на подкорке, и оставался стресс от ответственности… К тому же там было холодно, и сейчас кажется, что это мне тоже мешало. Хотя в основном, конечно, пугала ответственность.
Непонятно было, что надо делать?
Грубо говоря, да. У меня пока нет ощущения, что я мастер и у меня точно всё получится, что я самая крутая и правильно всё чувствую. Сейчас это всё еще замыленное представление. И мне было важно ощутить, что я «нашла» что-то. Мне кажется, в поиске чувствуешь себя комфортно только в том случае, когда все вокруг тоже находятся в поиске. А у нас не было этого совместного времени: вот мы были на пробах, а в следующий раз я текст говорю уже на смене.
Помнишь, когда «что-то нашла»?
Была сцена, где мы с Ильей ходили по лесу, вокруг нас крутилась камера… Какой-то смол-ток был, я там еще листик отрываю. И вот тогда стало ясно, как «нужно». Бакуру сразу понравилось, он сказал: «Молодцы! Надо делать, как вы сейчас делаете». Мы тогда только репетировали, но появилось ощущение, что все мыслят в какую-то одну сторону. На самом деле так было с самого начала, просто первая смена не удалась: я только прилетела из Москвы, не выспалась… Честно говоря, хороших первых смен не бывает. Ни у меня, ни у кого. По крайней мере, я пока не встречала таких людей, у которых они бы удавались.
Как тебе с Ильей работалось?
Вообще супер. Он меня просто спасал. Я сейчас рассказывала о стрессе, но на самом деле всё было здорово, во многом потому, что Илюха — нормальный чувак. Он прекрасно понимал… Точнее, нет, он вообще ничего не понимал, потому что не актер, для него не существует всех этих понятий: «хорошо сыграть сцену», «плохо сыграть сцену», «кульминация», «парадоксальная оценка»…
Это всё очень перегружает голову, а у Илюхи этих вещей не было. То есть, конечно, были, но в каком-то другом виде. Он просто считал, что нужно находиться в моменте, всех слышать, — и это суперправильная позиция. Я еще на пробах это почувствовала, и когда Бакур спрашивал, кто из партнеров мне больше понравился, сразу сказала, что obviously Илюха. Поначалу, когда вместе ездили на смену, мы с ним, конечно, помолчали, тут ничего не поделаешь, а потом уже нормально стало. Рэп какой-то слушали вместе…
Какой рэп?
Илюха включал группу Blackalicious, песню Alphabet Aerobics — там они читают рэп, а бит всё ускоряется, ускоряется… И он мне говорил: «Ну вот до этого места я тоже могу так зачитать, а дальше уже не получается. Но я стремлюсь, чтобы всё прочитать!» И позже весь этот трек зачитывал мне по дороге. А я ему включала, по-моему, Гуфа.
«Старого» или нынешнего?
Всего, любого. У меня тогда был период Гуфа. Ничего не могла с собой сделать: всё время в Пятигорске смотрела Гаспара Ноэ и слушала Гуфа.
Ты жила в Пятигорске?
Да, я не поехала в Москву. Написала Константину Аркадьевичу (Райкину. — Прим. ред.), что меня не будет на репетициях. Мне повезло: на эти даты выпадало всего две репетиции, а на остальное время «Сатирикон» уезжал на гастроли. Если бы все смены выпадали на репетиции, может быть, меня вообще не отпустили. Но я бы все равно поехала. Мы тогда репетировали «Сирано де Бержерака», который в итоге вышел без меня, и я сидела, помню, и всю читку думала, как мне лучше сказать, что уезжаю сниматься в кино: «Понимаете, Катенька Быховец и Лермонтов — это очень похоже на Роксану и Сирано де Бержерака, это всё так closely connected… Это пойдет на пользу нашим репетициям!» Но мне аргументы не пригодились.
Константин Аркадьевич крутой?
Крутой, но я не вправе о нем рассказывать. Я же у него не училась даже. Меня так удивило, когда он позвал увидеться. Мы встретились в Stars Coffee на старом Арбате. Он сидел со мной, вот как ты сейчас, и рассказывал, что зовет меня играть Роксану. А я на тот момент уже была готова к жизни без театра, и сложновато было понимать, что меня все-таки зовут в театр. Но все равно очень обрадовалась — тому, что это происходит. Мне было даже трудно в это поверить: что я сижу с Константином Аркадьевичем в Stars Coffee, вижу его впервые в жизни, он со мной разговаривает о чем-то, и это теплая беседа, как будто мы уже знакомы…
Но он же тебя видел у Бутусова?
Да, приходил на выпускной спектакль «Вий. Домыслы», который мы, кстати, до сих пор играем. Он меня там заметил и после этого позвал к себе в театр.
Сразу согласилась?
Конечно. Подумала: если почувствую рутину, то просто уйду. Собственно, так ничего там и не выпустила (смеется).
Из-за рутины?
Да нет. Просто я такой вот дурачок. Репетировала «Сирано де Бержерака» с сентября до начала февраля и за два месяца до премьеры поняла, что у меня не получается ничего сделать с вызубренным стихотворным текстом. До этого я еще предлагала какие-то вещи, которые всем не очень нравились… Потом меня уже подвытеснила Катюха Воронина, и я подумала: «Ну и ладно». Если кто-то делает что-то лучше, чем я, мне очень легко уступить. Борьба за эту роль показалась какой-то бессмысленной. Дальше я поняла, что это вообще, наверное, не мой театр, не мое существование, и Константин Аркадьевич посадил меня на скамейку запасных: я посидела, посмотрела репетиции, планируя, что скоро вернусь… и не вернулась.
А сейчас тебе театр нужен?
Он мне всегда нужен, просто определенный, который мне нравится. В прошлом году я репетировала и второй спектакль, который тоже выпустился уже без меня. Возможно, я просто сложный человек для театра. Мне очень нравится быть в коллективе, и это чуть ли не главное, что театр дает. Но это должны быть мои люди: если тебе неинтересно с режиссером, если произведение не нравится, то сразу можно говорить «спасибо, я пошла», потому что ничего не выйдет.
Не каждый сможет так сказать.
Здесь очень сильно зависит от обстоятельств. Кто-то может себе позволить сидеть без работы, а кого-то это сведет с ума. Я вот сейчас большим теннисом занимаюсь, плаваю в бассейне. Люблю почитать сценарии, которые мне присылают. Мой идеальный день — это если я ничего не буду делать: прочитаю сценарий, который мне прислали, схожу в бассейн, поиграю в теннис. Кому-нибудь позвоню, возможно, с кем-то встречусь — и всё, достаточно. Есть чем заняться в этой жизни помимо репетиций и кино.
Классно, что ты так считаешь.
Но это сейчас. Возможно, через пять лет я буду сидеть без финансовой подушки, без театра, без предложений — и от меня ничего не останется. И вот тогда, может быть, будет проведена реальная проверка на прочность. Одно дело, когда сам выбираешь ничего не делать, и совсем другое — когда хотелось бы поработать, а негде. Сейчас у меня никакой критической ситуации нет, но это всё временно.
Подход все равно правильный. Вот Юра Борисов выбирал роли осторожно, а теперь у него международная карьера. Вы с ним во время работы на «Уроке» не говорили об этом?
Мне кажется, мы с ним вообще ни разу в жизни не говорили (смеется). В компаниях разве что. Если я к нему подойду об этом спросить, он, мне кажется, одной рукой отшвырнет меня куда-то в стену. У меня кровью сердце обливалось, когда я к нему подходила, чтобы для брата и его лучшего друга подписать постер «Купе номер 6». Они просто отчаянные киноманы с Letterboxd, много всего смотрели, хорошо разбираются в кинематографе, и я для них распечатала два постера.
Решила, что моя миссия — подписать их у Юры, чтобы брату и его другу счастливее жилось в депрессивном Петербурге. Съемки тогда уже закончились, но мы с Аленой Долголенко были в Перми на «шапке» проекта, пытались там найти маркер. Посмотрели по картам — оказалось, что буквально на соседней улице был какой-то магазин граффити, где маркеров куча. Мы туда побежали в чем были — в одних футболках, по морозу. Я купила огромный белый маркер, прямоугольник такой. Подошли к Юре, и Алена сказала, что подписать нужно для наших совместных друзей, чтобы я не позорилась, что это для моего брата (смеется). И он там нарисовал что-то, подарок случился.
Где ты успела сняться после «Лермонтова»?
В прошлом году я много снималась у дебютантов. После «Лермонтова» были «Фейерверки днем» Нины Воловой, фильм вроде бы скоро должен выйти в прокат. Потом я снималась у Тимофея Анисимова, режиссера из мастерской Алексея Ефимовича Учителя: тоже дебют, называется «Было не было». Еще был полный метр Никиты Троценко, ученика Сергея Соловьева, тоже дебютный. В какой-то момент мне агенты, присылая сценарий, стали писать: «Вер, посмотри, опять дебют! Может быть, тебе понравится?»
Что предлагают играть?
После «Фейерверков» я снималась в фильме, где искала своего отца в деревне под Мурманском…
Нашла?
В какой-то степени да. Позавчера меня выгнали с озвучки «Видеопроката» Никиты Троценко, потому что я заболела, но все равно приехала и очень гнусаво говорила. Никита сначала сказал, что всё, что мешает идеальному процессу, это круто, и хотел так оставить, но потом мы поняли, что у меня очень сильно западают все буквы «м», а моего экранного партнера зовут Рома, и я постоянно говорю: «Роуа! Роуа!» — короче, ужас какой-то получился, и я уехала домой.
Параллельно летом мы с моей однокурсницей и еще парой девчонок снимались в «Шостаковиче», но мы там были в качестве дорогой массовки, ходили по переднему плану (смеется). Хотя все равно было очень увлекательно. Я в какой-то момент подумала: «Блин, а кто играет этого скрипача? Пойду на площадку, посмотрю». Захожу, а там Даня Козловский стоит. И я такая: «Что-о-о?» Это было потрясение века. Надо мной потом за это стебались, потому что все отреагировали вообще не так: «Ну, Козловский, ну и что?» — а меня это очень сильно впечатлило.
Кстати про «стебались»: в своей старой визитке ты упоминала какой-то «кринж с Юрием Николаевичем Бутусовым», который у тебя случился во время приемной кампании.
Да, это на самом деле дикий кринж. У Uniqlo тогда вышла коллекция по мотивам «Космической одиссеи» Кубрика, и я случайно купила себе такую футболку. При этом «Космическую одиссею» я до сих пор не смотрела, хотя смотрела много других фильмов Кубрика. И Надя Саламовна Кубайлат у меня на коллоквиуме спросила: «Фанатка Кубрика?» Я этот вопрос как-то пропустила, беседа пошла дальше, но минут через десять до меня вдруг доходит, что она произнесла фамилию Кубрика и это как-то связано с моей футболкой. А я тогда видела только «Сияние». И вдруг понимаю: «Космическая одиссея» у меня на футболке — это та, которую Кубрик снял(смеется).
«Фанатка Кубрика? Назови три песни!»
Да-да-да. И у меня началась жуткая паника: «Всё, меня рассекретили!» Я вообще не самый начитанный и умный человек, но почему-то на педагогов я производила ровно противоположное впечатление. При этом мою однокурсницу, которая реально много читала и смотрела, почему-то спросили: «Алина, ты вообще что-нибудь читаешь?» — а она прочитала больше, чем все остальные люди на курсе вместе взятые.
Больше тебе скажу: я не смотрела ни одного спектакля Юрия Николаевича до того, как к нему поступать. Понимаешь? И я сижу в этот момент и думаю: «Твою ж мать!» Потому что в «Сапсане» за пару часов до коллоквиума я пыталась посмотреть спектакль «Бег». Меня хватило на полтора часа, а потом я решила: «Ладно, посмотрела, посплю лучше, музыку послушаю». Но меня так и не разоблачили.
Бутусову потом рассказала?
Рассказала, на его день рождения. Юрию Николаевичу было важно, чтобы каждый из нас ему в день рождения написал, как у нас дела, что мы сделали за год. Я написала, что научилась кататься на велосипеде без рук, — он любил велосипеды. А потом добавила: «Кстати, Юрий Николаевич, а я ведь ничего не смотрела у вас, когда к вам поступала! Меня это гложет чуть-чуть». И он ответил: «Удивительно. Ты из Санкт-Петербурга, но не смотрела ни одного моего спектакля до поступления?» И я подумала, что это как-то непоздравительно получилось (смеется). Но мне все равно очень важно было ему об этом сказать.
Как ты узнала, что Юрия Николаевича не стало?
Мне позвонил мой однокурсник Федя Бычков. Я допоздна смотрела «Искупление», рыдала в четыре часа ночи, у меня было какое-то грустное романтическое настроение, и я очень поздно заснула. Проснулась от звонка: «Ты видела, что пишут? Можешь позвонить кому-то в “Сатириконе”, уточнить, это правда?» Дальше я два часа провела в телефоне, пока не выяснилось, что это не фейк. Потом села смотреть «Скрытое» Ханеке: Юрию Николаевичу Ханеке всегда импонировал. Еще две недели ходила, слушала музыку из его спектаклей. До меня не сразу дошло, что его нет.
А потом, несмотря на ужас произошедшего, у меня появилось странное ощущение, которое сейчас попытаюсь сформулировать: как будто иначе не могло быть. Понятно, что могло, и это огромное горе, но как будто невозможно было представить, что такой человек, как Юрий Николаевич, уйдет из жизни «как все». И прощание с ним в Пушкинском театре было невероятным. Крымов написал, что это лучший спектакль, который он видел, и это действительно так, для меня тоже.
Я зашла туда, и у меня четыре часа лились слезы. Играла музыка, на сцене была композиция из реквизита его спектаклей. Всё выглядело безупречно. Я только в конце церемонии вспомнила, что нужно купить цветы, чтобы возложить их рядом с урной. Помню, бегу в цветочный, покупаю там какие-то желтые цветы, мне вспоминается «Мастер и Маргарита», и от этого становится как-то… смешно: «Я несу желтые цветы своему мастеру». Не помню, специально я их купила или нет.
В то же время я думала: «Какой это кошмар — для его жены, для его детей, для семьи и друзей». Но все равно не могла перестать чувствовать, что только так и могло быть. И это лишний раз мне напомнило, как важно что-то делать. Потому что завтра тебя может не быть.
О себе в этом ключе часто думаешь?
Довольно часто, да. Меня это как-то возвращает в жизнь: я сразу откладываю телефон, вспоминаю про дела. Вот недавно не стало солиста Shortparis, и это очень похожая ситуация. Лишний раз вспоминаешь, что жить можно только здесь и сейчас. Понятно, что часто это не получается, всегда есть какие-то препятствия, но стремление к прекрасному, как вектор, должно быть.
Чтобы каждый следующий день ты становился чуточку лучше, чем был вчера. И по возможности занимался только тем, чем интересно заниматься. Может показаться, что это просто высокопарные слова, в которые не до конца верит даже тот, кто их произносит, но бывают иногда такие секунды, когда этот пафос уместен.
Когда думаешь: «Господи, какой пафос? Это просто жизнь». Так же со всем, чем мы занимаемся: с кино, с театром — всё получается, когда в это веришь.
Стилист: Тамара Рамазанова
Прически и макияж: Ольга Арманд
Сет-дизайн: Екатерина Краковская
Ассистент по прическам: Светлана Комарова
Ассистент стилиста: Екатерина Сурнина