Антверпенская шестёрка. Как дизайнеры из Бельгии изменили мировую моду
Часть статьи не может быть отображена, пожалуйста, откройте полную версию статьи.
Говорят, что в 2024-м, когда концепция выставки только разрабатывалась, на первой за много лет встрече шестеро из Антверпена громко ругались.
Ну как ругались — спорили, как спорят приличные люди: просто говорили одновременно, по-разному вспоминая одни и те же события. Площадь-то экспозиции предлагалась скромная — как и сама Бельгия, в которой до появления «шестёрки» не то чтобы не было моды… А впрочем, да, не было. Был исторически мощный текстильный сектор экономики. Был — и есть до сих пор — без малого столетний, степенный дом от-кутюр Natan, что одевает членов королевских семей Бельгии, Нидерландов, Швеции и Люксембурга, плюс отшивает линию ready-to-wear. На вопрос, одевается ли здесь прекрасная половина парламента (и в верхнем, и в нижнем парламентах Бельгии число женщин выше 40%), экскурсоводы энергично мотают головой — твёрдое «нет»: для чиновника это непристойно дорогое удовольствие.
Наследным принцем бельгийской моды можно было бы назвать Дриса Ван Нотена, чей отец владел магазином мужской одежды. Но тоже с натяжкой — это была классическая, что называется, проверенная временем одежда; забегая вперёд, семейная основательность влияла на бизнес-стратегию Дриса во все времена.
Молодёжь, собравшуюся в 1977 году на курсе Fashion and Theatre Costume в Королевской академии изящных искусств Антверпена (за исключением Вальтера Ван Бейрендонка и Мартана Маржелы, «невидимого» седьмого члена группы, — они поступили годом ранее), вся эта «родительская» мода вообще не устраивала. В мире вне Бельгии творилось столько интересного! Джорджо Армани и Джанни Версаче (к последнему уехала работать выпускница академии 1978-го, о чём трубили местные газеты) перекраивали под себя итальянский шик; Тьерри Мюглер, Жан-Поль Готье, Клод Монтана «вылепливали» новые тела, мужские и женские; Вивьен Вествуд и Малкольм Макларен торговали неряшливым панковским сексом в лондонском бутике, который так и назывался — Sex; на подходе к Парижу были и культовые в будущем японцы.
Нельзя сказать, чтобы в Бельгии совсем уж ничего не происходило. Открылись ночные клубы Ghetto и Cinderella’s Ballroom, бар с выставочным залом Today’s Place, недолго просуществовавший магазин The Poor Millionaire — там продавались лондонский бренд Biba, итальянский Fiorucci, который теперь и не заподозришь в каком-то славном прошлом, а также устраивались показы. Знаковые места «с дозором» обходили наши герои. Тихий, увлечённый XVIII веком Маржела (он даже любил вальсировать! Может, и до сих пор любит) следовал за Мариной Йи, яркой своей подружкой по художественной школе в Хасселте. Дрис Ван Нотен спешил освободиться от имиджа воспитанника иезуитского колледжа, а Ван Бейрендонк устраивал в Today’s Place перформанс с кроликами (подробности опустим). Оставалось всего ничего — перенести клокочущую новую культуру в стены альма-матер.
Но был нюанс.
Лучший учитель — худший
Мы все привыкли видеть Дриса Ван Нотена в роли почтенного патриарха моды, у которого и дивной красы поместье, и дом, и живые цветы на столах (то, что убранство стола — конёк дизайнера, видно уже по фотографиям со студенческих посиделок). И говорит он сплошь правильные вещи: вспомните открытое обращение к коллегам в пандемию с призывом отменить межсезонные коллекции и притормозить тем самым производственную гонку. Откуда опыт таких резких публичных выступлений? А всё оттуда же: окончив обучение в Antwerp Academy, Дрис и другие студенты выступили в газете, где без особого стеснения рассказали, что можно было бы улучшить.
У недовольства был конкретный объект: глава факультета Мари Прижо старалась не замечать никаких изменений в обществе и, как следствие, в моде.
По воспоминаниям Ван Бейрендонка, «правила были строгими: мадам Прижо, которая считала себя реинкарнацией Шанель, выглядела как Шанель и носила костюм как у Шанель, придерживалась определённых взглядов на элегантность». Джинсы — одежда для бедных. Коко считала уродливыми женские колени — и студентам в коллекциях нельзя было открывать колени, а заодно и локти. Никаких «начёсов» у моделей — только аккуратные короткие стрижки либо пучок (и это в начале восьмидесятых!). Молодняк, открыв рты, смотрел на происходящее в Италии, Франции и думал: «Вау, мы можем делать всё, что захотим!» — как тут же появлялась Прижо, утверждая обратное. «Шестёрке» это странным образом помогло: Ван Бейрендонк, и теперь неукротимый, признавал, что именно вследствие ограничений они «научились достигать баланса между экспериментом и элегантностью». На самой выставке дизайнер (в виде диджитал-лица, инкрустированного в настоящие худи и брюки-карго) вёл беседу с роботом Puk-Puk, в очередной раз настаивая на том, что ограничения — это приглашение мыслить иначе.
Через год после выпуска «шестёрки», в 1982-м, Мари Прижо оставила свой пост. Через три его заняла Линда Лоппа. Бывшая выпускница той же академии, она считается человеком, при ком слава «бельгийской школы» стала международной. На открытии экспозиции с ней обнимался Раф Симонс. Под наставничеством Лоппы из академии выпустились Крис Ван Аш, Вероник Бранкино, Надеж Ване-Цыбульски, Демна Гвасалия… А вот Хайдера Акерманна отчислили: не сдавал «домашку» в срок; пришлось стажироваться у Гальяно и открывать собственный бренд прямо так.
Даёшь пятилетку
У выставки The Antwerp Six, очевидно, два слоя.
Первый — сами дизайнеры. Второй — люди, которые, уловив потенциал дарования, помогли им — по крайней мере, на начальных этапах. Сокуратор выставки Херт Брюлот — один из таких людей; именно он инициировал знаменитую поездку в стареньком фургоне на British Design Show 1986-го. Однако до обаятельного и сто раз пересказанного эпизода происходило нечто более важное — то, что столкнуло свежевыпущенных дизайнеров с реальным бизнесом.
Ко второй половине 1970-х в результате двух глобальных нефтяных кризисов рост европейской экономики, стартовавший после Второй мировой войны, остановился. Благодаря реформам Дэн Сяопина на сцену вышел Китай, и тогда же началась делокализация производств: заводы из Европы стали переносить в страны с дешёвой рабочей силой, более доступной сырьевой базой и низкими налогами. Главным последствием для текстильного и модного мировых секторов стал, понятно, расцвет «быстрой моды» в будущем. Что касается Бельгии, то в период с 1973 по 1978-й здесь закрывалось каждое четвёртое профильное предприятие — удар для сферы, существенной для экономики и экспорта страны. Правительство решило принять меры: были наняты три консалтинговые фирмы под предводительством McKinsey и разработан The Textile Plan — на пять лет и два миллиарда евро (в переводе на нынешние деньги). Деньги эти должны были уйти в трёх направлениях: на кредиты бизнесу, на инициативы в области моды, дизайна, исследований и маркетинга и, наконец, на поддержку безработных.
Специалисты McKinsey подчеркнули, что у бельгийской моды нет своего лица; за поразительно короткое время лиц образовалось сразу семь («шестёрка» плюс Маржела). Движущим механизмом стал конкурс Golden Spindle. Первый, в 1982 году, выиграла Анн Демёлемистер, бунтарка и перфекционистка: в школе она сдавала работы по фэшн-иллюстрации в коробочках из чёрной бумаги со своим именем поверх. Второй — Дирк Ван Саен, очаровательный шутник и вредина, «древнегреческий хор» группы. О его творчестве известно незаслуженно мало, и финансового успеха он не достиг. Меж тем его тромплеи, деконструкция, сюрреалистические элементы, использование «поживших» материалов (костюмы из медицинских бандажей и сорочки из полотенец, задолго до бума на «реюзинг») ещё как достойны изучения.
Главой жюри в тот раз стал не кто-нибудь, но Жан-Поль Готье! Поражённый уровнем работ, он упомянул бельгийцев во французской прессе: сказал, что на днях вернулся из Осаки, где тоже был судьёй, но Golden Spindle показался ему гораздо сильнее. Возможно, после этого парижские двери Готье и начал осаждать Маржела, ставший-таки правой рукой модельера. На выставке худой, длинный Маржела появляется на выцветших групповых снимках из Японии. Туда возили конкурсные коллекции (не сказать чтобы удачно — первый раз их показывали жёнам дипломатов, второй — скучающим школьникам), зато участники увидели и впечатлились концептуальным оформлением бутиков и вообще стилем работы японских гранд-фигур.
Хотя конкурс сопровождался сильной поддержкой в прессе (включая запуск двух новых журналов) и на телевидении, рабочий процесс безоблачным не был. К примеру, Анн, отправившись на встречу с неким промышленником (из списка, предоставленного организаторами, на секундочку), получила отказ в пошиве своих юбок. Когда она присела на скамейку погрустить, мимо проходил сын того самого промышленника; итогом разговора на скамейке стало многолетнее сотрудничество.
Дрис Ван Нотен рассказывал (конечно, сильно после), что большую часть тканей закупил на выставке Première Vision. Выбор у отечественных текстильщиков не устраивал практически никого из конкурсантов, но у Дриса, который фрилансил на несколько брендов одновременно (успел позаниматься даже детской одеждой!), уже тогда водились деньги. Когда была возможность, он подкидывал работу коллегам.
Да будет шторм
Третий конкурс Golden Spindle выиграл Дирк Биккембергс. Попав в Royal Academy, сын вечно кочующего с места на место военного открыл для себя другой мир — и с тех пор мечтал по-крупному: когда-нибудь его имя будет светиться на огромных билбордах, как Армани (так и вышло). Обувью из конкурсной коллекции заинтересовался тот самый Херт Брюлот, владевший магазином дизайнерской обуви Cocodrillo, но открылись два обстоятельства. Во-первых, производством этой обуви занималась фирма, которая выпускала ботинки для полицейских. Во-вторых, в Бельгии спроса на подобное не было. Брюлот, имевший контакты в Великобритании, решил продвигать Биккембергса там.
Идею он озвучил Ван Бейрендонку, у которого тоже была своя обувь; тот захотел отвезти и одежду. О плане услышал Ван Нотен и задался вопросом, почему не был приглашён. Естественно, присоединились Ван Саен, Марина и Анн; правда, последняя послала вместо себя очки бренда, поскольку была глубоко беременна. Дальше случилось много захватывающего: ключи от фургона, упавшие в люк; девять квадратных метров на British Design Show — на втором этаже, среди пышных свадебных платьев; ночёвка в фургоне и самостоятельная раздача флаеров (выполненных весьма профессионально; приглашениям посвящён отдельный раздел нынешней выставки). На следующий день после «заселения» пришли представители Barneys, самого продвинутого американского универмага, ныне, увы, почившего. При их появлении Дрису стало дурно. Вернулся он минут через десять — ровно к подписанию заказов на него и Ван Бейрендонка. Заказы от магазинов по всему миру (среди них не все знали, где же находится Бельгия) получили и остальные.
Так шесть абсолютно непохожих дизайнеров, которые познакомились на малочисленном курсе антверпенской академии, не будучи близкими друзьями (чаще продуктивными соперниками или партнёрами — Биккембергс во время учёбы аж уходил на год в армию, чтобы не соревноваться с талантливыми сокурсниками и получить высшие баллы при выпуске), но удачно дополняя и подталкивая друг друга, образовали The Antwerp Six. Никто не вспомнит точно, когда возникло это выражение. При очередном появлении на British Design Show они обозначили себя как «Шесть дизайнеров из Бельгии» — чтобы не мучить людей сложнопроизносимыми именами. У журналистов мелькнуло сначала the Belgian Six, потом — the infamous Antwerp Six (почему infamous?), пока кто-то неведомый не догадался написать совсем коротко.