Министр революционной театральности. Что нужно знать про Александра Керенского — рассказывает историк Борис Колоницкий

Вы написали о (точнее, «на») Керенском книгу. Чем он вас привлёк?

Я не биограф — ни по темпераменту, ни по специализации. Некоторые авторы, действительно, любят своих героев: влюбляются в них, защищают. Меня Керенский привлёк исключительно как явление общественного сознания. А вот к изучению разных репрезентаций этого человека подтолкнули два момента. 

Сначала в газетах за май 1917 года я обнаружил публичное письмо, подписанное Станиславским, Немировичем-Данченко и коллективом Московского художественного театра, и был совершенно поражён языком, который там использовался. Понятно, что писали этот текст не Станиславский с Немировичем-Данченко, какой-то активист просто отдал им его на подпись, и тем не менее: это был буквально язык 1937 года. Язык почитания вождя. «Вождём» в данном случае выступил Александр Фёдорович Керенский. Меня глубоко поразило, что такое было возможно уже тогда, в 1917-м.

Затем ко мне в руки попала «Синяя книга. Петербургский дневник» Зинаиды Николаевны Гиппиус. Я прочитал её очень быстро, и этот текст тоже произвёл на меня значительное впечатление. Гиппиус позиционировала себя автором подлинного дневника, который ей, может быть, и хотелось бы переписать в отдельных местах, но профессиональная этика не оставила такой возможности, поэтому читателю она представила аутентичную запись (что, как оказалось, не соответствовало действительности). В «Синей книге» меня сперва поразила несправедливость по отношению к Керенскому: ведь Гиппиус и люди её круга первое время видели в нём уникального вождя-спасителя, который единственный способен вывести Россию на верный путь. Грубо говоря, она участвовала в создании культа Керенского. А потом, с конца лета 1917 года, вместе со всем своим окружением вдруг увидела в нём единственного виновника усугубляющегося политического кризиса. По-человечески мне это показалось нечестным, а политически — ещё и достаточно инфантильным. 

Подобное отношение у немалой части нашей интеллигенции было к Горбачёву: сначала в нём видели уникального, всемогущего спасителя, а затем «разочаровывались», вплоть до презрения. Одна московская дама в моём присутствии говорила о Горбачёве: «Я так его любила!» — а потом её любовь была «обманута». На тему Керенского такие эпизоды меня тоже изрядно подогревали. Потом я работал в отделе рукописей Российской национальной библиотеки с разными редакциями этого дневника и дневником Философова, близкого к Гиппиус человека, с которым они время от времени обменивались текстами. Оказалось, что о многих вещах Зинаида Николаевна просто врала: в самых политически деликатных местах дневник был сильно отредактирован, хотя, повторюсь, сама Гиппиус позиционировала это иначе. Моё негодование ещё усилилось, и о Керенском я стал думать заметно чаще. 

А интеллектуальный импульс для этой книги мне дали работы Ричарда Уортмана. Он тогда работал над своим знаменитым двухтомником «Сценарии власти», и я послушал, а затем прочитал его доклад, посвящённый репрезентациям Николая Второго. Подумал, что хорошо было бы сделать что-то такое же о Керенском. 

Так я дошёл до жизни такой. 

Керенского и Ленина часто вспоминают в связке: к этому располагают и даты рождения, наложившиеся друг на друга после перехода на «новый стиль» (общее 22 апреля), и один на двоих родной город Симбирск, где память об Александре Фёдоровиче местами была сохранена как будто бы «за компанию». Справедливо будет сказать, что Керенский и Ленин — это две полярности, и даже их «культы» по своей сути (и форме отношений) значительно отличаются? 

Политическую историю нельзя сводить к репрезентации: напротив, репрезентацию следует рассматривать как часть политической истории. Понимаете, культ Керенского был очень кратковременным и существовал с несколько другими политическими задачами. Они с Лениным функционально разные политики. Керенский — по определению человек компромисса: ему это было свойственно и лично, и политически. За ним никогда не стояло большой политической партии. Да, он был членом эсеров, и некоторые ветераны движения (например, Екатерина Брешко-Брешковская, «бабушка русской революции») ему покровительствовали, но это не была партийная машина. Эсеры даже не выбрали его в Центральный комитет, хотя активно использовали имя Керенского в избирательных кампаниях из-за его популярности. Репутации партийного патриота за ним не было, и многие эсеры от него сознательно дистанцировались.

В то же время Ленин — безусловно, человек партии. Преувеличением будет сказать, что все большевики были ленинцами, но опираться на партию он, конечно, мог. Ленин точно не был человеком компромисса: он иногда заключал сделки, и достаточно важные, но они всегда были просчитаны, выгодны — и носили временный характер. Когда Керенский стремился любой ценой предотвратить гражданскую войну, удержать сложный компромисс между умеренными социалистами и либералами, Ленин считал, что гражданская война уже началась… Иными словами, культ Керенского и культ Ленина сложились в очень разных обстоятельствах, и их едва ли можно сравнивать. 

Разве что в том смысле, что в обоих случаях это происходило в том числе и «снизу», абсолютно искренне: достаточно сказать, что в России 1920-х, 1930-х и даже 1940-х самым популярным мужским именем было Владимир. Это, конечно, объясняется не только культом Ленина, но в 1924 году новорождённых мальчиков так стали называть сильно активнее. Вряд ли это была случайность. Я уже не говорю про имена, производные от Ленина, типа «Владлен», «Вилен», «Вил», «Нинель» — и так далее. 

Культ Ленина кажется куда более однородным. Керенский в одних глазах был «любовью революции» и «самым народным» героем, новым Бонапартом, а в других оказывался женоподобным, болезненным неудачником. Почему так?

Важно учитывать амбивалентность некоторых репрезентаций. Действительно, можно наткнуться на очень забавные картины: например, портрет Керенского однажды напечатали на обложке журнала «Театральная жизнь». Вроде бы это подчеркивало его театральный стиль, но ведь это же политик, а тут «актёрство»… Как посмотреть. На плакатах и карикатурах того времени Керенского часто изображали театральной звездой, гастролирующей по России, сравнивали с разными актёрами и актрисами, и пока одних людей это смешило, другие находили такой образ соответствующим времени: первые месяцы революции многие люди находились в состоянии эйфории. Ленин назвал Керенского «министром революционной театральности», и это, в общем, правильно замечено, просто Ленину «революционная театральность» не нравилась.

То же самое и с болезненностью Керенского: известно, что он несколько раз хлопнулся в обморок во время своих речей. Это можно по-разному интерпретировать. С одной стороны, вот вам больной и слабый политик, который не может до конца договорить то, что хочет. Ещё и женственный: истерия (а речи Керенского были очень эмоциональными) тогда связывалась с «женским» поведением. Но есть и другая сторона: это человек, который свечу своей жизни сжигает с двух концов, работает до потери сознания и на всё готов ради народа. У «народа» в ответ появлялось желание позаботиться о своём вожде: «Керенского необходимо беречь, он у нас один». В советских культах момент с народной заботой о вожде потом получил своё развитие. Так что образ, на самом деле, всегда примерно один и тот же. Коннотации — разные.

То есть Керенский «подготовил» людей к Ленину?

Это вообще большой вопрос всякой революции, в особенности антимонархической: как относиться к политическим лидерам? Ведь до этого веками существовало какое-то отношение, скажем, к императорской семье: им рекомендовалось выражать своё почтение и уважение, а за оскорбление их достоинства можно было понести наказание, и это было законодательно оформлено. И тут вдруг революция. Должен ли я любить нового лидера? Не просто поддерживать, а именно влюбиться в него? Для многих русских монархистов накануне Февральской революции это была актуальная проблема: они все верующие люди, православные, искренне хотят любить царя, но как-то не получается. Распутин там, война и всё остальное. Для них это было шоком. И это на самом деле одна из психологических предпосылок Февральской революции, но не будем уходить от темы. Допустимо ли иронизировать над новыми лидерами? Можно ли, условно, нарисовать на Керенского карикатуру? Понятно, что их и на царя рисовали в период революции 1905 года, но за это могли наказать.

Что случилось, когда люди поняли, что «любить» вождя необязательно?

Здесь ироничный поворот: новой статьи за оскорбление императорской семьи, за оскорбление главы государства или правительства, после свержения монархии, конечно, не возникло, но потребность в подобной статье некоторые люди ощущали.  Была, например, такая сцена в орловской, кажется, кофейне под названием «Свобода» (что уже характерно). Группа военнослужащих выпивала и пришла в возбуждённое состояние. Спорили о чём-то, а потом демонстративно порвали портрет Керенского. Публику это возмутило, вызвали патруль, всех забрали, но этот случай ничем не кончился: «А что они сделали?» Показательно, что портрет Керенского в принципе оказался у пьяных военных под рукой: им было, что рвать, — то есть такие портреты были достаточно распространены. Не менее интересна и реакция людей: казалось бы, порвали и порвали, — но публика привыкла, что с царём так нельзя. Ироничного отношения к сфере политического и людей, которые такое отношение транслировали, очень многие тогда не принимали. В этом смысле культ Керенского с последующими культами большевиков, я думаю, тоже связан, но от обратного.

В книге вы упоминали постановку «Сон министра» в «Невском фарсе», где Керенского, кажется, довольно жёстко высмеивали.

«Сон министра» появился, если я правильно помню, когда Июньское наступление уже обернулось неудачей, и даже после Июльского кризиса. Вместе с Керенским там фигурировал обобщённый образ «измены» и какая-то, кажется, дама, но в данном случае большее значение имеет локация и репертуар заведения. «Невский фарс» — насколько я могу судить, легкомысленное место, где часто появлялись, скажем так, слегка одетые актрисы. Гремучая смесь эротического с патриотическим для немалой части публики была оскорблением автоматически: «Как в таком театре посмели говорить на такую тему?». Всё это ещё и происходило на Невском проспекте, где несколько дней назад шла стрельба, проходили манифестации. Мало того, что это оскорбление сакрального героя, сакральной темы, — так ещё и на сакральном месте.

Из книги также можно узнать, что после выступлений Керенского люди отдавали ему свои украшения, драгоценности. Это так принято было — или его речи до такой степени гипнотизировали? 

Всего понемногу, но иногда это было продиктовано жанром мероприятия. Цели митинга-концерта чаще всего были именно фандрайзинговые: собрать денег на какие-то патриотические нужды, на армию. Предполагалось, что люди что-то отдают, а им за это, допустим, аплодируют. Или поощряют их каким-то другим образом. Но случались и спонтанные реакции, когда солдаты, например, снимали с себя ордена и отдавали Керенскому. Это реальные задокументированные факты: награды передавали в руки, закидывали Керенскому в машину. Дамы по той же логике могли снять с себя какую-нибудь брошь, но это продолжалось не очень долго. Где-то в июле 1917 года что-то такое уже трудно было встретить по отношению к Керенскому.

Но до июля его ведь и на руках носили регулярно?

Носили, и весьма регулярно. По этому поводу даже стали иронизировать. Виктор Шкловский как-то ловил Керенского в Петрограде между митингами: видит — автомобиль его стоит. Подошёл, спросил у шофёра: «Где Керенский?» — «Сейчас вынесут!». И через пару минут Керенского действительно вынесли на стуле. То есть это были настолько традиционные проводы после митингов, что к ним успел привыкнуть шофёр.

Чем не рок-звезда?

К слову, Керенский с юности мечтал об артистической карьере, хотел стать оперным певцом. В юношеском возрасте даже подписывал свои письма родителям как «будущий солист императорских театров». В некотором отношении он своё честолюбие утолил, потому что весной-летом 1917 года выступал на лучших театральных площадках России — как мы уже успели заметить, с большим успехом. И свой «голос» Александр Фёдорович, в общем, тоже обрёл, просто не певческий: никаких усилителей звука ещё не было, акустика попадалась разная, так что умение говорить громко и отчётливо для хорошего оратора было строго обязательным.

Свои лекции о Керенском вы чаще всего называете «Керенский как…» — «Керенский как женщина», «Керенский как еврей». Я предлагаю ещё один ракурс: «Керенский как Ельцин» — оба, кстати, дирижировали оркестром.

Это правда, но у Бориса Николаевича дирижирование объяснялось, скажем так, весёлым настроением, а для Керенского это было способом выразить патриотический порыв. Реальный дирижёр ему после выступления сказал что-то вроде: «Я знал, что вы замечательный политик, но чтобы ещё и такой прекрасный дирижёр?» (смеётся) Хотя в политическом стиле у Керенского и Ельцина, безусловно, есть что-то общее. 

Оба шоумены?

В какой-то мере, и оба носители революционной политической культуры. Хотя Борис Николаевич Ельцин идеологически и стал антикоммунистом, политическая культура большевизма из него, конечно, шла ещё как. Он же выходил, как Сергей Миронович Киров, к народу, речи произносил вдохновенные. И, конечно, на бронетранспортере оказался не случайно, даже если это было только подсознательное цитирование.

Тогда и про привычку Керенского целоваться нельзя забывать. Вот что унаследовали, так унаследовали. 

Как я понимаю, это просто русская традиция: всегда все друг друга целовали, иногда и «в уста». Про это мы можем прочитать даже в сказках. Культура поцелуя — вообще дело тонкое: в армии со стороны немного непривычно было смотреть, что азербайджанские ребята, когда встречались, не только руку жали, но и целовали друг друга. Здесь просто ещё обстоятельства интересные: френч, наполеоновская поза…  

Сознательно «наполеоновская»?

Керенский против такого сравнения не возражал, но на самом деле причины были медицинские: он так часто пожимал руки на митингах, что в какой-то момент повредил её. Интересно, что уже убрав правую за френч, он левой рукой продолжал пожимать руки. Есть фотографии и даже кинохроника, где он пожимает руки левой рукой, пока правая заложена на груди. Это важная часть образа министра-демократа, и для Александра Фёдоровича сохранение такой репутации имело ключевое значение. 

Обвинения в «бонапартизме» не смущали?

Образ Наполеона тоже довольно амбивалентный. Для Марины Цветаевой, скажем, это сравнение было строго со знаком «плюс», есть даже стихотворение на эту тему:

Для многих людей Наполеон — положительный человек, генерал, который и внешних врагов побеждал, и какую-то черту под революцией провёл. Для других, и таких не меньше, Наполеон с самого начала «плохой», потому что могильщик революции. Здесь нужно иметь в виду, что большевики на Бонапарта смотрят через Маркса и очень часто «бонапартизм» связывают с образом Наполеона III, который по определению является как бы уменьшенной копией Наполеона I. Керенский — не Бонапарт, а так, «бонапартёнок». И Троцкий, который сам, вероятно, немало думал о Наполеоне, характеризует Керенского именно как «псевдо-Наполеона», «Наполеончика». Кстати, такое отношение объединяло между собой людей очень разных политических взглядов, которые по другим вопросам, вообще-то, были врагами. Это очень характерно для Керенского: сначала все объединялись вокруг него, а потом — против него. Образ надпартийного политика такому отношению способствовал: партии всегда преследуют какие-то свои эгоистические цели, а Керенский нигде не был «своим».

Почему Керенский не смог избежать Корниловского выступления? Это же очевидно был поворотный момент и для революции, и для Гражданской войны.

До Корниловского мятежа свобода выбора, действительно, была гораздо больше. И Гражданская война могла начаться (и по мнению некоторых моих коллег, началась) уже в связи с делом Корнилова, и неизбежной стала во многом после него. Соотношение сил в Гражданской войне могло быть и совсем другим, и комбинации тоже представимы очень разные. Хотя в реальности всё прошло, возможно, по одному из худших сценариев, «хороших» вариантов после Корниловского мятежа для России не было. 

Почему так получилось — понятно: между Корниловым и Керенским (или, точнее, между людьми, которые их представляли) был сговор, но не было доверия. Кроме того, команды у каждого из них были достаточно противоречивые, и некоторые игроки действовали на свой страх и риск, ставя перед фактом уже случившегося и Корнилова, и Керенского. Хорошее объяснение, по-моему, дал Фёдор Августович Степун в своей книге «Бывшее и несбывшееся»: он писал, что у Корнилова и Керенского на самом деле было много общего, но они персонифицировали разные социальные группы. Керенский — это адвокат, представитель радикальной интеллигенции, который к военщине и вообще людям в погонах относился с недоверием. После того, как он стал военным министром, его взгляды несколько изменились, но не очень значительно. Корнилов, в то же время, искал простых, понятных и волевых решений, для которых все эти адвокаты с их разговорами и компромиссами решительно не подходили. 

По этой причине раскол и произошёл. Сами по себе Корнилов с Керенским очень во многом сходились: никто из них не был монархистом, оба были патриотами России, приняли революцию, — и Корнилов, в какой-то степени, был таким же её «выдвиженцем». Многие крайне «белые» впоследствии называли Корнилова чуть ли не «красным» генералом как раз поэтому. Оба провинциалы, Корнилов так и вообще self-made man. И места все знакомые: Корнилов служил в Туркестане, а Керенский там учился, потому что у него отец там служил. Просто не смогли договориться.

Получается, Корнилов и Керенский — ещё одна такая персонифицированная развилка? Почти такая же, как с Лениным, только здесь оба «проиграли».

Политику вообще трудно себе представить без какой-либо персонификации. Даже самые радикальные демократы или республиканцы, которые верят именно в институты, в верховенство закона и прочее, всё равно персонифицируют свои партии, и иногда оказываются несвободны от культа своих политиков. Апрельский кризис многие ведь тоже воспринимали как кризис между «ленинцами» и «милюковцами», и Ленин лично оказался бенефициаром такой персонификации, это была реклама. После дела Корнилова на время закрепилась дихотомия Корнилов — Ленин. И в ноябре 1918-го (после колчаковского переворота, установившего военную диктатуру в белом лагере на востоке страны) история повторилась, только там уже была оппозиция Ленин — Колчак. Некоторые считали, что Колчак, при всех минусах, всё равно лучше Ленина, а другие думали наоборот.

Из Корнилова мог бы получиться русский Франко, наш Пиночет? Не просто же так XX век знает примеры похожих развилок, где свой «Корнилов» победил.

Может и мог бы. Хотя современники скорее сравнивали Корнилова с генералом Кавеньяком. Ленин в своей речи говорил о приходе «русских Кавеньяков», и для всех, кто марксистской парадигмой пользуется, это был весьма однозначный сигнал. 

Иногда говорят и о том, что Корнилов — протофашист. 

Я думаю, для такого мнения оснований всё-таки нет. Не всякая военная диктатура может быть названа фашистской. Взять того же Франко: фашизм ли это? Мне трудно сказать. Корнилова называли республиканцем, но у него скорее всё-таки не было идеологии, а для фашиста идеология важна. Монархистом он определённо не был, но это не делало его автоматически демократом. Для него, конечно, имела значение великая держава: такое государственничество, очень имперское по своей форме. И сильная армия, безусловно. Но я бы не сказал, что этого достаточно для определения «фашист».

В интервью Керенский говорил, что незадолго до Октябрьского переворота перспектива скорого окончания Первой Мировой войны была обозначена: вплоть до того, что до конца года они по этому поводу собирались уже подписывать какие-то документы с союзниками. Это реальная перспектива?

Мы, историки, любим говорить, что все мемуаристы врут (смеётся). Керенский всю жизнь после отъезда из России занимался тем, что переписывал свои мемуары, поэтому к таким его заявлением следует относиться, конечно, очень критически. У Керенского получается, что большевики на немецкие деньги сделали революцию, чтобы мы вышли из войны, и в советской версии большевики тоже оказываются чуть ли не единственным актором. Я бы сказал, что здесь разумнее говорить о потери власти Временным правительством. Ведь вызов ему бросали не только большевики, и совсем не только в Петрограде. Финляндия в то время фактически отделялась от России, и Ленин как раз очень активно рассчитывал на русский флот и русские войска, находившиеся там. Киев тоже претендовал на роль лидера федерализации России, понимая эту федерализацию очень широко. Петроградоцентричность, на мой взгляд, чрезмерно характерна как для коммунистической, так и для антикоммунистической историографии этого периода.

Получается, кризис был неизбежен?

Поэтому Временное правительство и не выстояло. При этом я вполне себе представляю, что к власти могли прийти не большевики, а коалиционное правительство из всех социалистов: меньшевиков, эсеров… Переговоры об этом ведь неоднократно шли. Кстати, правительство Дона, которое возглавлял Каледин, вполне открыто, хотя и довольно осторожно не подчинялось Временному правительству. Это случилось ещё до того, как большевики пришли к власти. Политическая база правительства становилась всё более и более узкой: и формально, и по существу.

Меня достаточно сильно удивило, что Керенский уехал из России только летом 1918 года: казалось, что он прямо из Гатчины (где 27 октября, уже после переворота, пытался развернуть свой штаб) должен был бежать в Англию.

Из Гатчины он бежал, переодевшись в матросскую форму и закрыв глаза автомобильными очками, чтобы его точно не узнали. Дальше Керенского передавали из рук в руки, члены эсеровской партии держали его на конспиративных квартирах. Он даже собирался участвовать в Учредительном собрании, но партия эсеров запретила ему это делать. Формально — ради безопасности, но на самом деле им на этих выборах не нужна была, как говорят про американских политиков, «хромая утка», которой Керенский на тот момент безоговорочно стал. Потенциальной пользы от сотрудничества с ним для эсеров было существенно меньше, чем вреда. 

Далее Керенский ещё какое-то время пытался играть политическую роль в разных нелегальных организациях, но в июне 1918 года принял решение уехать: у него были документы на имя сербского офицера, который возвращался на родину, и он через север при содействии союзников выехал в Западную Европу, после чего в Россию больше не возвращался, хотя изначально отъезд воспринимал как временную меру. Тогда очень многие думали, что большевики — это ненадолго: какое-то опереточное правительство, которое продержится несколько дней или, ладно, недель. 

В одном из интервью Керенского, которые можно послушать на Youtube, он упоминал, что при отъезде из уже «взятого» Петрограда ему, проезжающему на машине мимо захваченных телеграфов, солдаты растерянно отдавали честь. В моём воображении это выглядит круто, но правда ли всё было так спокойно? 

Его действительно никто не остановил, в этом у нас сомнений нет, но сказать, что Керенский «спокойно уезжал», было бы не вполне верно. Для начала, не нашлось машины, на которой глава Временного правительства мог бы уехать, поэтому автомобиль сначала позаимствовали у кого-то из американской миссии, он был с флажком. Потом, к счастью, нашлась и другая машина, но был пущен слух, что Керенский уехал на американском автомобиле. Это не совсем правда, потому что американский автомобиль шёл впереди, то есть он был частью небольшого кортежа. 

Поверить в то, что какие-то солдаты отдавали Керенскому честь, тоже можно, потому что Октябрьское восстание в реальности было совсем не таким, как в фильме Эйзенштейна. Дисциплинированные колонны, которые чётко маршируют и выполняют приказы Военно-революционного комитета, — это, конечно, миф. Всё происходило стихийно и не слишком уверенно, команды, которые всё-таки отдавали, не всегда исполнялись — или, по крайней мере, не всегда исполнялись вовремя, и переворот тянулся гораздо дольше, чем этого хотелось партийному руководству (в первую очередь — Ленину). Так что Керенский в условиях всего этого беспорядка вполне мог уехать фактически беспрепятственно.

Керенский надеялся вернуться в Россию? 

Первоначально он в большей степени жил во Франции, в Париже. Там выходили различные политические издания, а он обладал способностью очаровывать и был выдающимся фандрайзером, что для существования в эмиграции немаловажно. Надежды на возвращение в Россию у него, конечно, были, хотя сторонником, например, Белого движения Керенский не был: критиковал Врангеля, Колчака и вообще придерживался позиции, что большевизм должен быть преодолен каким-то другим путем. Затем он на некоторое время отошёл от политики: женился новым браком на одной австралийской даме, которой в 1946 году не стало из-за болезни.

Керенский ведь не поддержал Гитлера?

Конечно, нет. Вопреки тому, о чём пишут некоторые советские авторы. После оккупации Франции в 1940-м Керенский уехал в Соединённые Штаты и выступал за поражение нацистской Германии, хотя и симпатий к большевикам не питал. В этом смысле он вёл себя как русский державный патриот: никогда не был большим фанатом национальных антикоммунистических движений и поддерживал «большую сильную Россию». Новый импульс в своей деятельности Керенский получил с началом Холодной войны, потому что представлял себя в известной степени президентом эмиграции из Российской Империи. Различные американские фонды финансировали и спонсировали его деятельность почти до конца жизни. Была история, когда он пытался приехать в Советскую Россию, но разрешения на это в конечном счёте не получил.

Странным образом Керенский (образца его поздних интервью) ощущается вполне современным. Отчасти потому, что долго прожил, но условный Никита Сергеевич Хрущёв у меня такой эмоции не вызывает. А он «Пепси» пил. 

Существуют общие знаменатели, которые для определённого типа людей остаются характерны вне времени. Керенский — продукт русской интеллигенции, дитя радикальных салонов Петербурга. И он, и в очень большой степени его первая жена Ольга Львовна Керенская, были упёртыми партийными интеллигентами, которые ненавидят империализм, державность, но вместе с тем любят Россию, верят в русский народ и хорошо знакомы скорее с мировой культурой, чем с политической теорией. Всё это родовые черты русской интеллигенции, присущие и многим нашим современникам. Взять хотя бы «демократизм» Керенского, который по своей сути был не совсем демократическим. Он не хотел монархию, выступал за республику, но его политический стиль оставался авторитарным, это был стиль политического солиста. 

И это очень характерная черта: есть много людей, готовых (по крайней мере, на словах) умереть за демократию, но людей, которые способны её построить в практическом плане, очень мало. Такое сочетание идеологической верности с отсутствием политической культуры, которая была бы завязана на демократической практике, встречается достаточно часто. Отсюда и некоторая идеализация демократии как идеала и отрицание реальных, иногда очень жёстких условий, в которых многие состоявшиеся демократии существовали. Этим «мы» с Керенским похожи до сих пор.

Каким Керенский-мемуарист старался представить самого себя как исторического персонажа — и с какими целями редактировал свой «миф»? 

Пожалуй, главная функция — это защита. Защита своей репутации, защита своего образа. Уже в 1918 году, в условиях подполья, он написал брошюру «Дело Корнилова», где пытался обелить себя, обосновать свою позицию. Очень резко, даже чрезмерно резко Керенский реагировал на миф о переодевании в костюм сестры милосердия: якобы в таком виде он бежал из Зимнего дворца. Советская историческая литература об этом и не писала, конечно, зато в карикатурах и пропагандистском искусстве этот миф продолжал жить, с этим Керенский ничего поделать не мог.

Конечно, он хотел казаться более современным и более западным политиком, чем это было на самом деле в 1917 году. Это была в чистом виде адаптация под новые условия, новые места проживания и новый дискурс. В феврале 1917-го Керенский провозглашал, что они создадут самое демократическое государство в мире: не просто демократию, «как у всех», а самую демократическую на свете, потому что такова историческая миссия России. Спустя годы, пожив во Франции и в Соединенных Штатах, он уже не очень хотел вспоминать такого Керенского, наивного энтузиаста. Вот и «редактировал». Хотя воспоминания от этого становились менее интересными.