Барокко с процессором: Олег Доу о новом искусстве

У вас очень узнаваемый визуальный стиль — какие составляющие лежат в основе, без которых его нельзя представить?

Я с детства увлекался компьютерной графикой и экспериментировал с программами типа Photoshop, но при этом всегда вдохновлялся европейской культурой, начиная с Античности. Мой стиль — это, можно сказать, гибрид классического эстетического канона и новых технологий. Отсюда, я думаю, возникло такое определение в среде критиков применительно к моей практике — «кибербарокко».

На формирование визуального языка наложились и мои особенности личности. В детстве меня раздражало заниматься закрашиванием контуров карандашами или фломастерами — мне не нравилась природа штриха, и что цвета неравномерно наползают друг на друга. На компьютере контроль над поверхностями гораздо выше — там их можно сделать гладкими, плавными, идеальными.

Если коротко, то я представляю себя классическим художником, который попал в будущее и может использовать новые инструменты, сохраняя канонические формы и эстетику. Просто для нас это будущее — настоящее.

Можно сказать, что формообразующей частью вашего визуального языка являются также невизуальные по природе своей образы — тексты по философии, психологии, истории и теории искусства?

Психоанализ, философия, история искусства и культуры, безусловно, имеют своё воздействие. Художественные образы приходят ко мне раньше, чем я могу описать их или осознать их значение, — они уже являются частью моего мышления. Когда я думаю о нашем мире, культуре и людях, промежутки между мыслями, своеобразные зазоры заполняются художественными образами. По ощущениям это сравнимо с ситуацией, когда ты читаешь книгу, написанную сто-двести лет назад, и находишь в ней свои собственные мысли, сформулированные другим человеком, то есть автором, жившим в другой эпохе. Получается, в нашем сознании уже есть что-то, что мы понимаем сразу, а формулируем только потом. Поэтому образы в моих работах — не всегда, но часто — это такие ранние симптомы, признаки вещей, о которых я подумаю и опишу их словами позже.

Как раз психоанализ очень помогает мне разбираться не только в себе, но и в собственном творчестве. По мере взросления каждый из нас вырабатывает психологические защитные механизмы — мы создаем некую личность как маску, которую показываем внешнему миру, и многое прячем внутри себя. Я ставлю перед собой задачу вернуться к более ранним неосознанным эмоциональным состояниям из детства, но уже имея опыт прожитых лет и возможность описать эти состояния. Ребенок ведь не может описывать сложные эмоции, они скорее проявляются у него на уровне нервной системы в виде каких-то реакций, которые он запоминает. Когда я вспоминаю какие-то события из детства, мои знания из психоанализа помогают мне правильно с этими воспоминаниями обращаться. А в процессе — в промежутках между снижением или повышением моего душевного напряжения — могут родиться художественные образы.

Теперь поговорим о содержательной части ваших работ — какие главные темы вас волнуют как художника?

20 лет назад я начал свой творческий путь с темы «Человек и общество» — исследования про наши социальные маски и то, кто мы есть на самом деле. В значительной степени эта тема продолжает развиваться и сегодня, просто теперь я смотрю на неё глубже: меня волнует вопрос о том, что вообще значит быть человеком.

В основе нового проекта «Кибер-Эдип» в галерее a—c—t—r—a (открыта до 3-го июля. — Прим. ред.) лежит идея о том, что мы рождаемся, наследуя культуру наших предков, и чтобы социализироваться, мы вынуждены подавлять свои эмоции, скрывать от внешнего мира какие-то части нашей личности, постоянно сверять своё собственное соответствие или несоответствие общественным установкам, пытаться быть идеальными, избегать ошибок. Все переживают это по-разному. Эта культурно-социальная конструкция — надстройка над нашим животным естеством, которая, с одной стороны, поддерживает установленные правила человеческого общежития, а с другой, заставляет нас подавлять свою собственную природу. В своей выставке я хотел подчеркнуть условность культурных установок, и что как раз культура часто идёт в сопротивление с нашей истинной природой.

Экспозиция занимает два зала, в каждом из которых я развиваю две смысловые линии. Первая посвящена циклу жизни: в этом зале размещаются детские портреты, которые соседствуют с образами смерти — такими сюжетами из классического искусства, как Danse macabre о том, что мы все равны перед смертью, и Vanitas vanitatum, в котором сочетаются образы живого и неживого. Я показываю цикл человеческого существования, совмещая в одном пространстве образы рождения и смерти — начало и конец жизни. Во втором зале объединяются изображения на тему материнства и эротические образы. Создавая такие табуированные комбинации, я хотел, чтобы зритель, пришедший на выставку, испытал возмущение, подумал бы: «Так нельзя делать», «Про такое нельзя говорить так». Но эстетически мне хотелось сделать это настолько привлекательным, чтобы на чувственном опыте этому же самому зрителю понравился опыт восприятия образов в такой комбинации. И в этом воплотилась моя главная идея — высветить то самое противоречие между нашей природой и культурными установками. Я могу сказать, что проект «Кибер-Эдип» — это моя первая выставка, где я выступил как зрелый художник.

А вас интересует, что значит быть человеком в современном мире или быть человеком в глобальном смысле?

Меня интересует сущность человека и его жизни в универсальном масштабе. В детстве мне казалось, что люди прошлого будто бы были очень глупыми. Но, конечно, когда я повзрослел и начал читать, то стало понятно, что на самом деле все главные мысли, идеи и вопросы, которые нас беспокоят, уже были проговорены тысячи лет назад. В Книге Екклесиаста есть такая фраза: «Что было, то и будет, что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем». Я думаю ровно так же. Меняются декорации, технологии, политические устройства, но фундаментально — человек всё думает о том же. Поэтому меня не сильно увлекает актуальная повестка — мне хотелось бы делать такое искусство, которое было бы понятно человеку из любого времени.

Как вам кажется, всё же вот эти фундаментальные вопросы бытия претерпевают какую-то трансформацию с течением тысячелетий? Если смотреть на это через призму истории культуры и искусства, к которой вы часто обращаетесь.

Есть просто разные подходы к культуре и искусству. Со второй половины XX века в теории искусства возникла тенденция к тому, чтобы рассматривать всю историю культуры как набор нарративов, которые можно пересобирать сегодня как угодно. Даже заниматься на этой почве социоинженерингом — через искусство и культуру настраивать людей на какой-то определенный лад под предлогом улучшения общества.

Я же верю, что при рождении в нас уже заложена некая матрица, которая направляет нас по жизни. Я бы сравнил это с тем, как, например, в птицах заложен инстинкт вить гнёзда — так же и в бытии человека зашиты какие-то универсальные сюжеты, которые не поддаются устареванию или трансформации.

Единственное, наверное, в современном мире действительно стоит вопрос о том, как далеко зайдёт развитие технологий и насколько они будут вторгаться в человеческую природу. Будет ли человек как-то скрещиваться с машинами или человек — это всего лишь ступень эволюции, и далее мы вообще делегируем мышление машинам? Мы пока этого не знаем и можем на этот счёт лишь фантазировать.

А у вас позитивный взгляд на перспективы будущего?

Я не верю в злой умысел с чьей-то стороны, но я верю в глупость. Мне хочется думать, что часто зло совершается не по умыслу, а из-за глупости. Я не разделяю апокалиптические прогнозы о том, что в будущем мы будем жить в ужасной антиутопии, где наш разум будут контролировать. Так что я всё же позитивно смотрю на вещи.

Как вы видите место технологий в развитии человечества?

Я, безусловно, люблю технологии, они мне дали инструменты. Но с другой стороны, с человеком происходят странные вещи, когда он постепенно делегирует машинам то, что делал раньше сам. Появились автомобили — мы стали меньше ходить и двигаться, ухудшилось физическое состояние наших тел, нам всем нужно ходить в спортзал; раньше мы помнили наизусть номера всех наших родственников, появился мобильный с записной книжкой — мы не помним. Для простых подсчетов мы сразу используем калькулятор, который всегда у нас в кармане, — мы разучились считать в уме. Получается, что, делегируя какие-то функции, мы постепенно сами деградируем и становимся зависимыми от машины. Сейчас появились нейросети, которые пишут музыку, создают изображения, видео и тексты. И они, кстати, работают всё лучше и лучше — сначала мы смеялись, а теперь удивляемся, насколько неплохие результаты они выдают. Что произойдет с человеком, который делегирует машине мышление и творческие способности? Этого я пока не знаю, но вижу в этом опасность.

Даже чтобы усомниться в каком-то нарративе вокруг себя, нам требуются творческие способности, чтобы придумать что-то альтернативное. Если мы делегируем слишком много функций нейросетям, у нас потеряются способности оценивать результаты, которые они нам выдают. Если мы пятилетнему ребенку дадим прочитать искусствоведческий текст, он не сможет его оценить — что будет, если мы все превратимся в таких маленьких детей?

Герои ваших произведений — кто они?

Мои герои — это не персонажи с историей. В моих работах чаще всего нет фона, а значит, нет и места, я не люблю использовать в изображениях одежду, потому что она маркирует время. Эти образы скорее можно сравнить с документами из условной лаборатории, в которой исследуются представители человечества. Попытка посмотреть на человека со стороны. Хотя мне сложно посмотреть на человека со стороны, потому что я сам человек, но подход у меня в любом случае исследовательский. Можно провести аналогию с исследователями-натуралистами XIX века, которые ездили в разные экзотические страны и делали зарисовки растений, насекомых и местных жителей этих территорий.

Передо мной не стоит задача создать персонажей с историей, у меня нет к этому интереса. Моя задача — не запечатлеть внешнюю оболочку человека, который показывает окружающим только то, что нужно показывать, а изобразить внутреннего наблюдателя, который в этом человеке скрывается. Мой герой — это универсальный человек, архетип человека.

Есть ли в современном искусстве то, что вас вдохновляет?

Современное искусство меня не вдохновляет, а скорее, наоборот, раздражает. Современное искусство выросло из импульса эмансипации от диктата конвенциональных ограничений в конце XIX века, когда искусство стремилось отмежеваться от условностей академических традиций. За этим следовали эксперименты со стилями, значительное расширение границ того, что вообще можно считать искусством. По сути, последние 150 лет искусство завоёвывало всё больше территорий в попытках доказать, что искусством может быть что угодно, и оно может быть каким угодно, в том числе в эстетическом плане. Но на деле, опираясь теоретически на основание того, что искусство может быть любым, институции и рынок сегодня накладывают очень большие стилистические ограничения. Говорить сейчас, что эстетика важна, — это как будто моветон. Хотя я считаю, что как раз на фоне того, что огромное количество художников сегодня работают с треш-эстетикой либо просто фокусируются только на концепциях, полностью игнорируя эстетику, стилистика, в которой я работаю, в каком-то смысле является протестом против этой ситуации.

Я вижу, что институты современного искусства изжили себя и превратились в то, с чем они изначально боролись. Это напоминает мне классический сюжет о герое, который победил дракона и сам стал драконом. Сегодня институциональные подходы во всём мире, наоборот, накладывают большие ограничения на искусство: попробуй не работать с темами, которые тебе задают музеи, ты просто никогда не попадёшь в них на выставки.

Но есть всё-таки и то, что меня вдохновляет, — я всё чаще вижу авторов молодого поколения, которые создают очень нежное, трогательное искусство. Мне это очень нравится и вселяет в меня надежду.

Беседовала Юлия Крюкова

Выставка Олега Доу «Кибер-Эдип» в галерее a—c—t—r—a открыта до 3 июля