Йорген-Франц Якобсен «Барбара». Фргамент из романа

Во всех проулках и закоулках гулял сквозняк и царил сырой запах морской травы. Погода снова стала пасмурной. С моря поднялся южный ветер, ослабивший цепкую хватку мороза.

Город охватила дремота. В домах и лачугах люди сидели в своих лучших нарядах. Они были сыты после обеда и дня субботнего, и мало-помалу им стало скучно.

В Рейнском подворье лёгман Самуэль играл в шахматы со своим кузеном соренскривером. Между ходами паузы были долгими, а между словами — еще дольше. Армгард и Эллен Катрине беседовали о днях минувших и в каждый миг не соглашались друг с другом насчет своей родни. Армгард не смела взяться за свое вязание и очень маялась от этого — в минуты злости это было ее единственным способом выплеснуть эмоции, но ведь нельзя нарушать воскресный покой мирскими трудами.

Пастор с супругой лишь ненадолго показались после полудня; наверно, у них был разговор в кабинете. Старушки считали, что Анна Софие неправильно поступила, не придя на церковную службу. Но вслух они, разумеется, ничего не сказали.

Г‑н Поуль вышел на улицу. На пустынных улочках не было ни души. Подойдя к Новой Горнице, он замедлил шаг. Среди всей этой тоски для него было большой радостью знать, что в этом доме живет Барбара. Интересно, она сейчас у себя? Наверно, она все же скорее в фогтовом доме, у Сусанны.

На Песках, где Река* впадала в Восточную бухту, лежали утки, спрятав клюв под крыло. Они обеспокоенно покрякали, когда он проходил мимо, но двигаться им было лень. Эти утки принадлежали Спрингусу, Вупсе и Катрине из Подвала. Каждая семья держала свою утку, но никаких меток на них не было: местные жители знали городских уток так же хорошо, как друг друга. Ну, может, фогт Харме не различал уток как следует, даром что жил рядом, но у него хватало забот с вещами более масштабными. Что же касается г‑на Поуля, то он даже и не замечал уток, среди которых шел. Его занимала исключительно та мысль, что, может быть, в этот самый миг за ним наблюдают из окна. Так оно и было — на него смотрели из множества окон. Все бабы на Гонджин были поглощены этим занятием — главным событием на ближайший час стало это: они видели, как новый пастор перепрыгивает реку по камням и направляется в поля.

Южный ветер продолжал навевать на город пасмурность. Утки лежали под ветром, съежившись… И вдруг как началось!

Никто не знал, кто первым забил тревогу, кто первым заметил… но уже через три минуты это видел весь Торсхавн: за углом каждого дома до самого взморья стояло множество людей и наблюдало:

— Ах, Господи Иисусе, помилуй нас!

Из-за горизонта показались большие паруса. Они развернулись там, подобно недоброму, слишком хорошо понятному знаку. Старухи заохали: это же наверняка пиратские корабли! Они ныли, хныкали, стучали зубами, пытаясь согреть озябшие руки под воскресными передниками.

Да, иного ждать и не приходилось. Ведь последние в этом году торговые суда здесь уже побывали. А еще вдобавок и паруса такие огромные, всем понятно: это корабль непростой.

Через миг из-за горизонта показался еще один корабль.

Страх выгнул спину. Сперва он был подобен курящемуся запалу, потом вдруг вспыхнул огоньком, отразившимся у всех в глазах, и наконец разразился какофонией криков, рыданий и проклятий.

Однако растерянности не было. Здесь выход был только один: спасать все что только можно — утварь, постель, немного припасенной шерсти, да что угодно! — и бегом в горы. Это срабатывало на уровне инстинкта. Страх перед пиратами был у всех в крови. Веками на острова наведывались незваные гости. Грузно топающие англичане и пьяные шотландцы частенько сходили на берег, взламывали сундуки и шкафы, убивали скотину кулаком наповал и угоняли людей на рыболовный промысел у берегов Исландии. Об этом все когда-то что-нибудь слышали. А бывало и хуже. Однажды огромные орды язычников — наверно, турок или арапов — разорили и сожгли селения на острове Сурой, многих убили и угнали тридцать с лишним женщин и детей из немудреной домашней обстановки на неведомую дьявольскую каторгу. Ужаснее этого никто ничего отродясь не слыхал. Да и Торсхавн не всегда щадили. Год назад французы разрушили укрепления и пограбили город.

Фарерцы и сами произошли от морских разбойников, но столетия нищеты и одиночества усмирили их. Они стали робким и пугливым народом. И в случае столкновения с чужаками у них была лишь одна защита: бегство в неприступные горы. Появление трех больших парусов на горизонте подняло на ноги весь Торсхавн.

Среди улочек начал рокотать барабан. Значит, кто-то не потерял мужества. Видать, Отто Йорринг, этот черт лысый, не только на словах храбр. Но и пьян же он был!

Одной рукой он держал за шиворот барабанщика, помертвевшего от ужаса, а другой размахивал обнаженным клинком. Он рубил переднюю стену ветхой лачуги Мормыша, дымоход уже готов был вот-вот скатиться на землю. Но самого Мормыша дома не было, жена послала его на Пески забрать утку. А что до нее самой — хотя перед комендантом она трепетала в любой день, но сегодня боя­ лась только пиратов. То же можно было сказать обо всех бабах. С полными охапками прялок, грудных детей, сушеной рыбы они спешили испуганной вереницей по Гонджин, плакали, оступались и падали, поднимались и постоянно призывали Господа. Лачуги оставались нараспашку, за огнем в очагах никто не следил, и он гас.

Бегство мужчин происходило чуть медленнее, словно кое-кто из них еще размышлял, бежать ли им сразу. Но довести эту мысль до конца: облечься в красный камзол, белые гамаши и высокую гренадерскую шапку, выступить единым фронтом против неприятеля и защищаться как солдаты Его Величества — на такое Отто Йорринг, этот пьяный боров, был не в силах их воодушевить.

***

Габриэль в тот день сидел у соренскриверской вдовы Магдалене и помогал ей осматривать ее старый секретер. Его пухлые руки ретиво скользили туда-сюда по поверхности дерева, он легонько постукивал костяшками там и сям, пытаясь обнаружить пустоты, и отступать не собирался. Чего он только не извлек из глубин секретера на свет божий: и пакетик гвоздики, и пожелтевшую закладную, — но сокровища в тайнике все было не видать.

Однако сомнений не было: если уж оно там, то непременно отыщется. Самой Магдалене с ее высохшими пальцами было нипочем не предпринять такого поиска, и она была очень благодарна своему племяннику за приложенные усилия и рвение. А секретер под его руками стонал. Габриэль начал наклонять его так и эдак. Секретер выглядел поруганным и обесчещенным, с зияющими дырами на месте вынутых ящиков и содержимым, вываленным на столы и стулья. 

Габриэль все искал и искал, все думал и думал. Но думал он не только о секретере, а в равной мере и о Барбаре. Ах, если бы он знал, где у нее тайник! Последние дни были просто наваждением. Новый воварский пастор… Значит, пришел его черед? А вдруг между ними уже что-то есть? Он следил как мог, но днем все его время занимала торговля в лавке. По вечерам он бывал в Новой Горнице. Он язвил, он строил догадки, он пускался в расспросы — но Барбара лишь загадочно улыбалась, а когда он слишком далеко заходил, выражала недовольство.

Барбара так любовалась им. Она ведь так любила все гармоничное, музыкальное. Ни один его нюанс, ни одна интонация не ускользали от нее. Она слышала биение его сердца. Она слышала вой жалкой собачонки в глубине души Габриэля, умолявшей: «Скажи же, что это неправда!» А как она заигрывала с этой собачонкой! Однако часто ее доброе сердце брало верх, и она говорила: «Это неправда». Но каждый раз, говоря так, она тайком думала: «Ну, допустим, правда». А потом улыбалась — и собачка Габриэля снова принималась выть.

В последнее время Барбара почти не могла обойтись без его разговоров, и когда Габриэль принялся осматривать секретер, она вовсе не стала обижаться. Она вышла и вскоре вернулась вместе с Сусанной.

Когда с улицы послышались шум и крики, Магдалена сильно испугалась. Но Габриэль не потерял голову. Он взял подзорную трубу старого соренскривера Стенеропа и поднялся по лестнице на самый верх чердака. Барбара с Сусанной поспешили за ним. Но Магдалене осталась, продолжая стонать: «Ох, Господи, ох, Господи, это же пираты приплыли!»

— А ну как нет! — крикнул Габриэль, со знанием дела вглядываясь в морской простор. Но и в его голосе звучали нотки страха.

Трое молодых столпились у маленького оконца в фасаде и по очереди смотрели в трубу. Барбара горела нетерпением и буквально подскакивала на ветхих половицах.

Сусанна была молчалива.

— Это военные корабли, — заверил Габриэль.

— Правда? Правда? — приплясывала Барбара. — Дайка мне поглядеть!

— Даже если эти корабли просто военные, радоваться рано, — проговорила Сусанна, — военные ведь тоже могут разграбить и пожечь город. Такое раньше бывало.

Но Габриэль был отнюдь не рад. Как будто земля начала гореть у него под ногами. Он медленно спустился по лестнице. А Барбара и Сусанна никак не могли оторваться от окна. Они все смотрели, смотрели, затаив дыхание, говорили, перебивая и заглушая друг друга, то и дело вырывали друг у друга трубу с криком: «Дай мне посмотреть! Нет, мне!»

Барбара слишком легкомысленно отнеслась к тому обстоятельству, что внизу под ее юбками лестница. Габриэлю были видны ее ноги.

— Ах, Иисусе, помилуй нас! — продолжала ныть Магдалене, беспомощно уставившись на все свои вещи, разбросанные и разложенные по гостиной.

— Да, лучше убрать это все, — безучастным тоном сказал Габриэль.

Магдалене начала с потерянным видом собирать бумаги.

— Боже! — раздался сверху голос Сусанны. — А если это и впрямь пираты — вдруг они над нами обеими надругаются!

Барбара ни с того ни с сего рассмеялась теплым дискантом, ее глаза лучились:

— Да уж! А представь себе, как все после этого станут нас жалеть! Это, пожалуй, будет самым забавным! Габриэлю по-прежнему были видны ее ноги.

— Хватит уже там стоять и страсти распалять! — крикнул он. Это должно было звучать бодро и насмешливо, а вышел стон боли. Затем он махнул рукой и ринулся вон.

Он обрел прежнюю силу. Подобно раненому киту, он мчался сквозь Гонджин — против течения толпы. Выбежав на Рейн, он столкнулся с последними жителями, спасающимися бегством. Он ворвался в пустой склад, чтоб перенести товары в укромное место.

А Барбара с Сусанной даже и не заметили его исчезновения. Их все больше и больше завораживало зрелище кораблей.

— Один из них я теперь совсем четко вижу, — кричала Барбара. — У него пушки в три ряда и фигура гальюна позолоченная! — И она захлопала в ладоши.

* В наше время часть Торсхавнской реки (фар. Havnará), протекающая через исторический центр города, заключена в трубу.