Шоколадный батончик вместо красного галстука: как умирала советская пионерия

С пионерией я разминулся буквально по касательной, пошёл в школу в 1991 году. Соседскую девочку, которая была старше на пару лет, ещё успели принять в октябрята, а мне даже этого не досталось. Но до 1991 года я постоянно слышал — вот пойдёшь в школу, примут тебя в пионеры, поедешь в пионерский лагерь. Это считалось само собой разумеющимся, неотъемлемый этап жизни.

Всё должно было идти по накатанной, всё как у людей, всё как у предыдущих поколений — ясли и детский сад необходимы, потому что родители в Советском Союзе работают. Работать необходимо, потому что труд — право каждого гражданина, гарантированное ему Конституцией, естественная потребность, а не вынужденная мера для добычи пропитания. Дальше школа — тут всё понятно, всеобщее среднее образование является неоспоримым достижением советской власти. Как оно появилось в странах, где советской власти не было, обсуждать не надо. Внутри школы есть два принципиальных этапа — вступление в октябрята, туда берут почти всех, и вступление во Всесоюзную пионерскую организацию имени В. И. Ленина. Вот туда уже берут только достойных. Достоинство определяется по сложной и не всегда прозрачной схеме. Но это вполне естественно, потому что организация должна сохранять ореол таинственности — это только для избранных. К началу 80-х годов таких избранных было 19 000 000 человек. После окончания школы пионер вступал в Комсомол, потом становился кандидатом в члены партии и при должном усердии и везении, наконец, вступал в КПСС, где тоже было около 19 миллионов членов. То есть количество людей, непосредственным образом связанных с идейным строительством коммунизма, было более-менее постоянным на каждом этапе взросления этих людей.

Пионеры появились из скаутской организации — юные разведчики, дети, которые ходят в леса под чутким руководством взрослых, учатся ориентироваться на местности, разводить костры, строить шалаши и ставить палатки, а за пределами лесов, то есть в городе, помогают старушкам переходить через дорогу и с удовольствием уступают места в транспорте пенсионерам. Слово «скауты» новой советской власти в 1922 году казалось излишне буржуазным, а скаутское движение действительно было «наследием царизма», поэтому все скаутские ячейки объединили под красным знаменем Пионерии.

Считалось, что пионерами могут быть лучшие из лучших — исключение из пионеров было позором былинного масштаба, а беречь пионерский галстук полагалось буквально как фрагмент государственной идентичности. Но самым важным в причастности к пионерии были пионерские лагеря. Путёвки туда давали самым лучшим пионерам — чем определялось качество пионера, сказать теперь уже трудно — и тем, чьи родители трудились в правильных местах — в госучреждениях, на орденоносных заводах или на военной службе. Лето нужно было проводить в пионерском лагере — это был свой мир и свой необходимый опыт перехода детства в новое качество.

Я всегда любил лето в Москве, кроме того, как я уже говорил, к тому времени как я пошёл в школу, Советский Союз перестал существовать вместе со всей пионерией. Но пионерские лагеря остались.

И в 1993 году меня отправили в такой пионерский лагерь при Министерстве иностранных дел. Нет, нет, мои родители не были дипломатами и чиновниками вообще, но был какой-то дальний родственник, работавший водителем при МИДе, и вот его детям такие путёвки полагались, а дети то ли уже выросли, то ли уехали в другое место на каникулы. И путёвку отдали мне. Точно помню, что мои родители заплатили за неё символические 6 рублей. В 1993 году менялись не только цены, но и сами деньги, а также порядок их исчисления, то есть сказать сейчас, что такое 6 рублей тогда, совершенно невозможно.

Где-то это было то ли под Щёлково, то ли под Черноголовкой. Везли нас на автобусах от главного здания МИДа, и поначалу казалось, что я нахожусь среди обычных ребят, таких же как мои одноклассники или соседи.

Постепенно выяснилось, что я — единственный, к кому родители в положенный день приехали на электричке. Ко всем остальным детям приезжали чёрные «тойоты» и «бмв», пару раз даже с мигалками, в худшем случае — «волги». У каждого ребёнка была какая-то видеоигра. Не наша советская «Электроника», где несчастный волк ловит убогие яйца, а настоящие складные гаджеты. Да, дети проводили время, уставясь в экран, в 1993 году. Из сумок дети доставали дорогие спортивные костюмы (мне запомнилось, что у одного мальчика брендированным было всё, вплоть до носков) и бесконечные шоколадные батончики.

Тут нужно пояснение. Когда в России появились шоколадные батончики «Марс» и «Сникерс», в первой телевизионной рекламе было продемонстрировано, как заботливая мать разрезает такой батончик на пять, кажется, частей, чтобы накормить всю семью.

Можно себе представить, как меня впечатлило индивидуальное изобилие министерских пионеров.

И это было не всё. В том «пионерском» лагере была своя валюта — бумажки с напечатанным ёжиком, которые можно было заработать за уборку территории или выполнение каких-то других заданий. Просто так убирать территорию никто не хотел. Администрация лагеря платила детям за их пионерские активности. На эти внутренние деньги можно было купить те же шоколадные батончики или сходить в сауну. Да, заработав достаточное количество «ёжиков», дети 10–15 лет могли арендовать местную сауну с бассейном. Естественно, валюту стали подделывать, потому что у родителей большинства детей был доступ к копировальной технике, а «монетный двор» того лагеря не позаботился о степенях защиты банкнот.

В лагере было полно спортивного инвентаря, но выдавали его за деньги. Хоть за внутреннюю валюту, хоть за рубли. Думаю, и долларами бы не гнушались.

Идя мимо кирпичной стены одного из корпусов, я увидел мальчика, чеканящего теннисный мяч ракеткой. Вокруг него стояли другие ребята. Я подошёл и сказал: «Кто последний? Можно я после тебя?»

Мальчик с ракеткой остановился и растянул в улыбке свои довольно толстые щёки. На животе у мальчика висела открытая поясная сумка, она ломилась от денег. «Это моя ракетка, я сдаю её в аренду», — сказал мальчик.

Так первое и последнее лето в «пионерском» лагере стало для меня тоже, в некотором смысле, элементом процесса взросления. Я вместе со всей страной узнал, что нет ничего бесплатного и ничто не полагается никому просто так.

Я не застал, собственно, Пионерию, чтобы ностальгировать по ней, но я застал её мгновенное разрушение — от идей и принципов до фактуры в виде пилок и галстуков. За два года от неё не осталось ничего.

Интересно, что наиболее ярко это было видно именно в лагере, который относился к внешнеполитическому ведомству. Будто бы они с себя эту пионерию всегда мечтали поскорее сбросить. И сбросили.

Хорошо ли, плохо ли? Уже неважно. Прошло.