Дикие берега любви. Отрывок из книги
Она с самого начала знала, чего хочет, а потому упорно двигалась к цели, будто локомотив. Никаких сомнений и сожалений. Она устремилась на Восток, едва заприметила Ричарда Бертона. Он, смуглый, с арабскими чертами лица и глазами хищной пантеры, стал для неё путеводной звездой, воплощением всех её сокровенных желаний, Востоком в человеческом обличье.
Бертон был одним из величайших путешественников своего времени, непревзойдённым исследователем Востока, по праву носившим зелёную чалму хаджи. Ричард был единственным европейцем, помимо Буркхардта, которому удалось совершить паломничество в Мекку, увидеть её святыни глазами мусульманина и воочию узреть то, что больше никто из неверных не видел. Избранник Изабель знал множество редких восточных диалектов и говорил на двадцати восьми языках (злопыхатели едко подмечали, что один из них — порнографический), но родным считал арабский. Каждое его путешествие на Восток становилось сенсацией в Англии, ведь в то время дешёвые морские туры, которые позже сделает популярными Томас Кук, ещё не появились.
Изабель с юности зачитывалась книгами Бертона и следила за каждым моментом его легендарных экспедиций. Когда же она наконец с ним познакомилась, он стал для неё олицетворением далёких стран её мечты. «Хочу быть в его жизни каждый день и каждую ночь, — написала Изабель матери, которая отказывалась благословить этот союз даже спустя десять лет, полных страстных томлений дочери. А потом продолжила: — Если бы только я была мужчиной, я бы стала Ричардом Бертоном! Но я женщина, а потому стану его женой». Она жаждала быть возле него и в жизни, и после смерти.
Ричард и Изабель в любом веке показались бы странной парой, но в глазах современников выглядели особенно эксцентрично. И всё же большинство из них видели, что влюблённые не могут друг без друга — несмотря на вялые попытки Бертона доказать обратное. Супруги были половинками целого, «одной душой в двух телах», и, согласно предсказанию цыганки Хагар, не разлучались надолго ни в жизни, ни в смерти.
Бертон, потрясший викторианскую Англию сочинениями о Востоке с нотками фрейдизма (хоть и писал их до Фрейда), циник с умом, в котором сухие факты сплетались с неясным мистицизмом, упорно утверждал, что с точки зрения психологии он — близнец, утративший пару, а Изабель — тот самый утерянный фрагмент, которого ему недоставало. Всю жизнь их связывала череда поразительных, то ли предначертанных, то ли случайных событий. Видения во сне и наяву, телепатические беседы, предчувствия и странные совпадения прекрасно вплетались в паутину из нитей судьбы и молитв, которую искусно создавала Изабель.
Она была ревностной католичкой, но притом суеверной, а в зрелые годы увлеклась парапсихологией. Всё это, как и убеждение, что у её любимых животных есть душа, навлекло на неё осуждение церкви. Зато мусульманские догматы приносили Изабель утешение: в раю Мухаммеда было место для девяти животных.
Бертон же открыто заявлял, что он агностик, но суеверия и мистицизм время от времени подталкивали его то к суфизму (среди суфиев Ричард имел ранг мастера), то к искажённой версии католицизма. Единственное, что оставалось неизменным, была его собственная вера (и, возможно, любовь к Изабель).
Бертону доставляло удовольствие высмеивать лицемерие любых религий, какими бы популярными или, напротив, малоизвестными они ни были. Он одинаково недолюбливал и показные проявления духовности, и ханжество. Неудивительно, что большинство современников считало его самодовольным иконоборцем. Однако при этом Ричард был способен и на глубокие переживания: Изабель писала в дневниках, что её возлюбленный рыдал в те редкие моменты, когда приходил на мессы. А когда у неё умер брат, Бертон дал ей пять фунтов, чтобы заказать литургию по усопшему. Хотя это утверждение Изабель, как и многие другие, можно интерпретировать двояко. Её стремление обратить других в свою веру было велико, поэтому не исключено, что тогда Бертон просто оплатил собственное спокойствие. Однако такую теорию выдвинул бы циник — не я.
Чем больше я писала об этой странной паре, тем отчётливее видела их трагичное величие. Он был пустынным орлом, заточенным в клетке. Крылья ему подрезала в основном его собственная бестактная прямота — упрямое стремление и словом, и делом следовать девизу «Честь, а не почести». Эти слова настолько впечатлили генерала Гордона, что в переписке с Бертоном военный всегда использовал их в качестве эпиграфа. В публичной жизни Бертон почти всегда стремился к хорошему, но вот методы выбирал неверные — фатальная противоположность более распространённым случаям, когда цель выбирают скверную, а путь к ней — всеми одобряемый.
Что же касается Изабель, то она не была ни мелочной, ни подлой. Правда, она частенько доводила кого-нибудь до белого каления, но сквозь ворох мемуаров, писем и дневников проглядывает прекрасная женщина — да, с тяжёлым характером, но при этом любящая, преданная, храбрая и щедрая, да ещё и с чувством юмора (которое, однако, напрочь ей отказывало, едва речь заходила о Ричарде — его Изабель называла своим земным богом и повелителем).
Оба супруга были фигурами трагикомическими. Они подарили друг другу великое счастье, но при этом их союз был обречён на финал, достойный древнегреческой трагедии. Изабель, любившая мужа со всепоглощающей жадностью, фактически уничтожила его, а он, одомашненный и скованный привязанностью к жене, позволил ей сделать это, чем окончательно добил себя.
Их отношения — зеркало эпохи, в которой Запад подавлял Восток. Изабель вела себя с возлюбленным так же, как Англия — с далёкими диковинными странами. Она его колонизировала. Если Бертон был воплощением Востока, то Изабель играла роль Запада-надзирателя: окультуривала, облагораживала, возвышала, защищала, подавляла… А когда она сожгла дневники мужа, это стало её триумфом — победой над его попыткой обрести независимость хотя бы после смерти, последним проявлением власти в собственной империи. Во время правления королевы Виктории в доме Бертонов произошло завоевание не менее славное, чем заморские победы Англии, — просто более интимное.
Если вам покажется, что, повествуя об Изабель Бертон, я слишком много внимания уделяю её мужу, вспомните, что Ричард был её вселенной, их судьбы в буквальном смысле переплелись друг с другом. Все его поступки и мысли отпечатывались в жизни и характере Изабель. То, что началось как страстное девичье увлечение, переросло в любовь и постепенно превратилось в столь тесное слияние, что отделить Бертонов друг от друга стало невозможно. Писать о них поодиночке бессмысленно. То, чего эта викторианская дама не могла достичь сама, она получила опосредованно: благодаря любви испытала все приключения, мечты и стремления мужа, поборола его неудачи, ведь в глазах женщины возлюбленный не способен потерпеть поражение.
Как говорил один французский писатель, достаточно просто любить мужчину, чтобы он ради тебя добился всего, чего не смог раньше; чтобы выполнил предназначение, которое без тебя выполнить было невозможно. Изабель дышала супругом. Свою беззаветную преданность она увековечила, выбрав эпитафию для своего надгробия, которое установили подле могилы Ричарда в диковинном мраморном шатре на кладбище Мортлейк. «…Изабель, его жена», — гласит надпись. Этого было достаточно. Венца прекраснее просто и быть не могло.