Марк Эйдельштейн: «Твоя история приходит к тебе в правильное время». Большое интервью

В «Пропасти» много опасных сцен, например, герои прыгают с парашютом. Ты сам выполнял трюки?

Этот фильм со всех точек зрения — вызов, и это одна из главных причин, почему я так хотел в нём сняться. Это был и актёрский вызов: в истории всего три героя, по сути, она складывается из их крупных планов. Ты должен чётко знать, что играешь, потому что это влияет на то, что играют твои партнёры. И наоборот. Это был и физический челлендж. Тело — мой актёрский инструмент, и мне было 

интересно, как оно будет реагировать, помогать или, наоборот, мешать в обстоятельствах, когда свобода движений ограничена. Поэтому я настоял на том, что буду выполнять все трюки сам. И самый сложный из них — свободное падение. Как это происходило: в павильоне меня поднимали на тросах, а потом отпускали и ловили прямо рядом с землёй. Это очень страшно и физически тяжело, потому что в моменте тебе нужно на всякий случай сгруппироваться и для этого напрячь всё тело. Когда я падал, я держался на одном карабине. После съёмок мне его подарили и сказали, что я посвящён в каскадёры, потому что обычно такие трюки выполняют они. Этот карабин я до сих пор ношу на рюкзаке.

А тебе вообще нравится экстрим? Хочешь, как Том Круз, прыгнуть со скалы на мотоцикле?

Я всю жизнь думал, что экстрим не для меня, потому что я боюсь водных горок и аттракционов. Но перед съёмками «Пропасти» мы со Стёпой Белозёровым (сыграл Артёма. — Прим. ред.) прыгнули с парашютом, чтобы понять, что это за ощущение, что происходит, когда ты падаешь, и как это играть. Мы никому об этом не сказали — просто пошли и прыгнули, это была наша алхимическая точка входа в пространство фильма. И мне это понравилось: подконтрольная близость смерти обновляет твоё тело и дух, перезагружает тебя и возвращает понимание ценности жизни. Я бы хотел сделать ещё что-то подобное.

А съёмки были экстремальными? Пока вы висели на тросах, затекали разные части тела?

Съёмки были физическим вызовом: мы по девять часов в день висели в парашютных системах. Через 30 минут у тебя затекают ноги, руки, начинает кружиться голова. Кровь перестаёт циркулировать, и тебе остро нужен сахар, чтобы вернуться в нормальное состояние.

В месте, где ноги переходят в таз, есть нервы — если они зажимаются, ты вырубаешься, просто теряешь сознание и можешь даже умереть. Главная опасность на съёмках была связана с этим. Тебе приходилось постоянно торговаться с собой, находить баланс: у тебя всё уже затекло, но ты можешь сделать ещё один дубль — или это уже опасно и надо спускаться на землю.

Про ещё один актёрский челлендж. Этой весной вышел фильм «Космос засыпает», где ты сыграл главную роль. В фильме много песка. Потом долго его отовсюду вытряхивал?

В «Космосе» есть сцена, в которой я выныриваю из песка, это такое символическое погребение заживо и воскрешение. Мы снимали её на закате. Я лёг в яму, меня постепенно начали закапывать — глаза, рот, нос, чтобы я дышал, мне дали трубочку. И когда меня полностью закопали, я почувствовал панику из-за того, что песок очень холодный и он меня не принимает. Я попробовал сделать вдох, песок попал мне в горло. Я закашлялся и вынырнул — дубль не получился. И тогда я понял, что нужно просто задержать дыхание — и попробовать принять то, что происходит. Меня снова закопали — и вдруг я услышал песок, он звучит как абсолютная тишина, и мне стало спокойно и хорошо. Мне казалось, что я могу так пролежать очень долго. Я ждал команду к съёмкам, она всё не звучала — и я просто вынырнул. Этот дубль в результате вошёл в фильм.

Когда ты находишься в Шойне (посёлок за Полярным кругом, где проходили съёмки. — Прим. ред.), песок всегда и всюду сопровождает тебя, ты постоянно чувствуешь его на коже. Даже если ты помылся, песок всё равно остаётся в труднодоступных местах: в ушных раковинах, между пальцами, в ноздрях. И несколько месяцев после съёмок у меня было фантомное ощущение песка.

Перед Пашей, твоим героем в «Космос засыпает», встаёт сложный выбор: между мечтой и родным домом. Ты сам оказывался перед таким?

Да. Например, когда я уезжал из дома, чтобы поступить в театральный университет. Но внутренняя связь с родным местом остаётся с тобой навсегда, её невозможно потерять.

И важное уточнение: у Паши же какое желание? Не просто поехать учиться. Он хочет построить такое космическое судно, на котором сможет полететь сразу много людей, которое вместит целый автобус. Он хочет расширять границы возможного. Мне кажется, если у тебя такая мечта и ты в неё веришь, она не станет забирать у тебя дом.

Я про то, насколько это личная история для тебя?

В первый раз я прочитал сценарий фильма «Космос засыпает», когда вернулся в Россию со съёмок «Аноры». Я тогда сразу поехал в Нижний Новгород, а оттуда в Москву. В поезде между Нижним и Москвой я прочитал этот сценарий и подумал, что очень хорошо понимаю героя.

Крутой тайминг!

Да! Я вообще верю в то, что не ты выбираешь сценарий, а сценарий выбирает тебя. Если это твоя история, она приходит к тебе в правильное время. Ты нужен ей как проводник, чтобы ты рассказал её.                              

С фильмом «Капа» (Becoming Kapa) про фотографа Роберта Капу тоже было так? Как ты попал в этот проект?

Я люблю фотографировать и часто делюсь своими снимками в соцсетях. Их увидела режиссёр Шарлотта Колберт. У неё уже был готов сценарий фильма, и она искала актёров, которые в нём снимутся. Шарлотта посмотрела «Анору», мои фотографии, написала мне и спросила, знаю ли я, кто такой Роберт Капа. Я тогда ничего о нём не знал — уже после нашего разговора прочитал о Капе и восхитился им. Дальше Шарлотта позвала меня приехать в Лондон, мы с ней встретились, и после этого она пригласила меня сыграть в своём фильме.

Шарлотта — фотограф и современный художник, и все люди, которые работали над этим фильмом, увлекаются фотографией: и моя партнёрша Эстер Макгрегор, и оператор, и реквизиторы. На съёмках были старые камеры Leica, Rolleiflex, они очень хрупкие, разваливались буквально у нас в руках, и каждый день нужно было их чинить. Невозможно было позвать работать с нами человека, который не любит фотографию!

Вы сами снимали на Leica или это был просто реквизит?

Мы реально на них снимали! Я сейчас могу не то что снять на Leica — я могу с закрытыми глазами загрузить в неё плёнку. А это не так просто: если ты что-то сделаешь не так, плёнку зажуёт, ты можешь её засветить. А в мире, в котором существовали Эндре Фридман (настоящее имя Роберта Капы. — Прим. ред.) и Герда Таро (фотограф, возлюбленная Капы. — Прим. ред.), это очень высокая ответственность: они рисковали жизнью ради кадра, и если он чисто технически не получится, риск был напрасным.

Ещё об ответственности: Капа — один из самых известных фотографов ХХ века. На тебя это сильно давило?

Это огромная ответственность, я долгое время не понимал, как подступиться к роли! Я общался с людьми, которые занимаются военной фотографией, познакомился с фотожурналистом Юрием Козыревым. Бывает, что точка входа в фильм — это прыжок с парашютом, а иногда это разговор с человеком, с которым в других обстоятельствах ты никогда бы и не встретился. В рамках подготовки я начал читать книги про Капу, его собственные воспоминания «Скрытая перспектива» (Slighlty Out of Focus). Я изучал о нём всё больше и больше, но легче от этого не становилось.

А потом я дочитал книгу воспоминаний Капы, и в послесловии он пишет: «Если кто-нибудь когда-нибудь захочет снимать про меня кино, знайте, что половина из того, что я здесь написал, — неправда. Но это неважно — я бы хотел, чтобы моя жизнь виделась так». Эти слова в какой-то степени дали мне внутреннюю свободу (смеётся).

Фильм полностью на английском. Из-за этого было сложно в нём сниматься?

Было страшно! Из-за того, что надо учить много текста, и он весь на английском. Из-за того, что я буду думать о переводе и это будет мешать мне играть.

Но Эндре Фридман — венгерский еврей, на английском он говорил с акцентом. Сохранилась единственная запись его голоса — радиоэфир, сделанный после того, как они со Стейнбеком ездили в Советский Союз, об этом путешествии потом они написали книгу «Русские дневники». Удивительно, что единственная аудиозапись, которая осталась, — интервью про Советский Союз! У Фридмана особая мелодика речи, его акцент похож на немецкий, но очень мягкий — он рассказывает об ужасах войны, а как будто бы мурлычет. И это можно увидеть и в его фотографиях, в них очень много нежности. Это интервью я практически выучил наизусть. То, как ты говоришь, влияет на твою пластику и психофизику. И когда я начал говорить, как Фридман, соединился с его манерой речи, это помогло мне найти ключ к роли. Потом я вообще забыл, что это не мой акцент, и говорил только так.

Есть какая-то принципиальная разница между съёмками в России и за границей?

Зависит от проекта, о каждом надо говорить отдельно. «Анора» — самый малобюджетный, независимый фильм из тех, в которых я снимался за границей. Он похож на наши дебюты: вы работаете на энергии, сумасшедшем кураже создать что-то большее, чем вы сами.

Был момент, когда ты понял, что теперь ты реально знаменит, настоящая звезда?

Пока нет. Но были другие прикольные моменты! Недавно мы снимали сериал «Мистер и миссис Смит» в Лос-Анджелесе. Как-то вечером после смены я шёл домой и, как это обычно бывает, анализировал день, что сегодня происходило. И думал, что здесь что-то недоделал, здесь что-то упустил. И тут мимо меня проезжает машина, опускаются стёкла — и из неё кричат: «Ты был великолепен в “Аноре”, чувак! Это очень круто! Это наше любимое кино!»

На каком языке кричали?

На английском! И тут настроение поднимается. Я вспомнил, как после съёмок в «Аноре» мы с Юрой Борисовым шли по Брайтон-Бич и думали, что мы столько всего недоделываем в этом кино, вообще-то, мы можем намного лучше.

Но, забегая вперёд, с «Анорой» в итоге всё получилось!

Или возвращаясь назад! (Cмеётся.) В такие моменты становится немножко светлее и спокойнее.

Периодически говорят об отмене русских за границей. Тебя не отменяли?

Я часто встречался с интересом к нашей культуре, с отношением к себе как к носителю сакрального знания, которое не до конца понятно иностранцам. И я очень благодарен Достоевскому, Толстому, Чехову, Станиславскому, Мейерхольду, через которых о нас знают за границей.

Например, мы с креативным продюсером, автором сценария сериала «Мистер и миссис Смит» Анной Оуян Менх на съёмках обсуждали внесценическое действие Чехова. Анна работала над «Грызнёй» и «Разделением», но изначально она театральный драматург. У Чехова сцены устроены очень интересно: они начинаются как бы из ниоткуда и заканчиваются без кульминации, как в жанре slice of life. И Анна, когда писала новый сезон, использовала принцип внесценического действия.

После завершения съёмок я подарил ей сборник пьес Чехова, а Дональду (Гловеру. — Прим. ред.) — сборник стихов Бродского, потому что он часто делился со мной американской поэзией. Представляешь: я просто зашёл в первый попавшийся книжный магазин на Сильвер-Лейк в Лос-Анджелесе и там без проблем нашёл и Чехова, и Бродского, ещё можно было выбирать из разных изданий!

Ты рассказывал про точки входа в разные проекты. А с сериалом «Мистер и миссис Смит» как было?

Был долгий разрыв между моментом, когда я узнал, что меня утвердили, и началом съёмок, поэтому я много раз перечитывал этот сценарий — больше, чем любой другой. Важно понимать, почему эта история резонирует с тобой. За полтора года эта причина несколько раз менялась — интересно было смотреть, как вместе с изменениями в тебе история обретает новые смыслы.

Ты много снимался у Романа Михайлова. Как ты попал в его секту?

Я посмотрел его «Сказку для старых», ничего в этой истории не понял, но влюбился в неё. Помню, что фильм показывали только в одном кинотеатре около метро «Отрадное», и мы зимой шли после сеанса с моим однокурсником по школе-студии МХАТ Егором Дроздом. Я тогда понял, что мне очень любопытен этот режиссёр, я хочу соединиться с его энергией.

Потом через Машу Мацель мы познакомились с Ромой — и, как у него всегда бывает, всё оккультно и случайно сложилось. Рому я до сих пор не понимаю, но восхищаться им стал ещё больше.

Роман Михайлов — человек многих талантов со своим фан-клубом. С ним сложно работать, он не давит авторитетом?

Рома в этом смысле похож на Дональда Гловера. Рома — математик, режиссёр, актёр, а ещё отлично танцует и умеет делать фокусы. Дональд тоже человек многих талантов: актёр, режиссёр, сценарист, один из главных музыкантов нашего поколения. Когда люди настолько свободны в проявлениях себя, настолько открыты миру, они не давят, а, наоборот, вдохновляют. Ты смотришь на них и думаешь, что всё возможно.

Интересно, если бы эти две вселенные соединились. Например, Гловер сыграл бы у Романа Михайлова!

Да, мог бы потанцевать у него в фильме!

Ты снимаешься и в авторских фильмах, и в блокбастерах. Как ты выбираешь проекты? Специально стремишься соблюдать баланс между артхаусом и большим студийным кино?

Тут нет стратегии или тактики. Ты идёшь туда, где интересно, где чувствуешь, что история тебя выбрала.

Ты сотрудничаешь с Saint Laurent, бываешь на модных показах. Как сформировались твои предпочтения по стилю? Есть ориентиры или люди в модной индустрии, за которыми ты сейчас следишь?

Мне в последнее время очень нравится, как одеваются люди в Азии: в Корее, Китае, Японии. Я стараюсь ходить только в широких штанах — не как у рэперов, а как у самураев. Это не всегда удобно: когда ты закрываешь дверь, можно эти штаны прищемить, у меня такое пару раз было. Но я всё равно продолжаю их носить (смеётся)! В точке, где я сейчас нахожусь, мне необходимы восточные коды.

Раз мы заговорили про истоки. Ты из Нижнего Новгорода. Часто там бываешь?

После того как я вернулся со съёмок «Мистера и миссис Смит», ещё не был в Нижнем. Но меня туда всегда тянет. Когда говорят о Нижнем, у меня всегда замирает сердце. Недавно я был в Петербурге на съёмках «Щелкунчика», зашёл в кофейню и увидел книгу про стрит-арт в Нижнем — «365 уличных посланий», и это было такое напутствие от моего города в новых приключениях.