Как жил Джеймс Джойс. Отрывок из «Самой опасной книги»
Писать «Улисса» Джеймс Джойс начал на пороге войны, которая изменила представления человечества о масштабе. В июне в Сараево наемный убийца-серб с браунингом в руке приблизился к кортежу эрцгерцога Фердинанда, а к концу лета над Европой уже летели бомбы. Прототипом кровопролитного общеевропейского конфликта считали Франко-прусскую войну 1870 года. Летом 1914 года 250 тысяч убитых на той войне казались жертвами устаревшей тактики. Ведь существует могущественное современное оружие, достаточно первыми перейти в наступление — нападающему хватит нескольких недель, чтобы победить. Все думали об одном и том же, и все ошибались на несколько порядков. Великая война растянулась на годы. Она унесла жизни семи миллионов гражданских лиц и десяти миллионов военных. И этим дело не исчерпывалось. Перемещения войск, переполненные полевые госпитали, многокилометровые траншеи стали первопричиной губительной эпидемии испанки в 1918 году. Мельчайшие частицы, такие малые, что их было не видно ни в один из тогдашних микроскопов, погубили свыше 50 миллионов человек. Пулеметы, осколочные гранаты и поврежденная вирусом РНК сильно сократили население земного шара.
Джойс, когда в 1904 году покидал Ирландию вместе с Норой, не мог даже вообразить себе грядущих потрясений. Они планировали зажить тихой жизнью в Париже, на Левом берегу, — он будет писать и преподавать английский, она — работать прачкой или, возможно, портнихой. Джойс послал в школу Берлица запрос о вакансии и много недель по крупицам собирал деньги со всех, кто готов был ему помочь, но отцу так и не сказал, что уезжает вместе с Норой Барнакл. В день отъезда из Дублина Нора смотрела со стороны, как Джойс прощается с родными, и только потом взошла на трап, чтобы начать совместную жизнь с мужчиной, которого знала меньше четырех месяцев. Джойс выдержал трехгодичное молчание, и только потом отец высказал ему свое разочарование: «На моих глазах, в мгновение ока многообещающую жизнь перечеркнули, а будущее, которое могло стать блистательным, обратили в ничто». Норе некого было разочаровывать. Ни он, ни она никогда больше не будут жить в Ирландии.
Вот только до Парижа они так и не добрались. Джойс немного поработал в Пуле, городке на полуострове Истрия, а затем Берлиц нашел ему постоянное место в Триесте, единственном торговом порту, принадлежавшем Австрийской империи. Из Триеста суда уходили в Вену, Любляну и Милан, то был второй по величине порт Средиземноморья. Каждый год Триест принимал 12 тысяч судов с 2,5 миллиона тонн груза на борту, а население города за первые десять лет ХХ века выросло больше чем на треть. К моменту прибытия Джойса и Норы в 1905‐м Триест испытывал сильнейшую нужду в преподавателях иностранных языков — довольно было одного похода на рынок, чтобы понять, насколько многоязычным был этот город. Всевозможные диалекты итальянского смешивались с немецким, чешским и греческим. Албанцы и сербы усердно торговались, а хорваты и словенцы с трудом понимали, о чем речь. Если Джойс действительно мечтал сбежать от ирландской провинциальности, место он нашел самое подходящее.
Торговые суда из дальних точек мира протискивались в Гранд-канал, нагруженные фруктами, пряностями, бочками арабского кофе и оливкового масла со всего Средиземноморья. Пароходы доставляли каучук и древесину для строительства империи, и богатство Триеста только подчеркивало бедность молодой ирландской четы. Они наблюдали за мужчинами в цилиндрах и при тросточках с набалдашниками из золота или слоновой кости — не то что скромная ясеневая у Джойса. Жительницы Триеста наряжались в пышные венецианские платья, а над их шляпами колыхались страусиные перья. Они толкали друг дружку локтями и хихикали над дешевенькой юбкой Норы, шепча слова, которых она, к счастью, не понимала.
На момент прибытия в Триест Нора была беременна, и, когда это стало заметно, хозяйки квартир стали отказывать им в съеме жилья. Кольца на пальце она не имела, а нравы в Триесте были почти такие же строгие, как и в Дублине. Но Джойс оставался непреклонен: он ни за что не станет просить священника или юриста скрепить их союз. Джойс считал, что, сочетавшись браком, они навлекут на своих детей те же связанные с историей и верой кошмары, от которых бежали в такую даль. Брак — институт принуждения, созданный теми, кто богат и при власти, и Норина беременность сделала этот инструмент принуждения еще более очевидным: им пришлось четырежды менять квартиру.
В конце июля 1905 года Нора родила сына. Он появился на свет на месяц раньше, чем ожидалось (молодые родители ошиблись в расчетах), и Джойс назвал его Джорджо в честь покойного брата Джорджа. Прошло около года — Нора забеременела снова. Когда в июне 1907 года в больнице для бедных родилась Лючия, медсестры выдали Норе двадцать крон. Ирландская чета официально перешла в разряд неимущих.
Отцовство оказалось для Джойса обременительно. Он в свои 23 года не был готов к такой ответственности, его мучила мысль, что детей придется таскать из одного нищего жилища в другое, как это делал его отец. Страсть в отношениях с Норой утихала, поскольку она с безразличием относилась к его творчеству — что было даже обиднее, чем если бы она его презирала. Заметив, что он переписывает сцены с отдельных листочков в основную рукопись, она спрашивала: «Ты что, собираешься зря извести столько бумаги?»
Через пару месяцев после рождения Джорджо в Триест приехал брат Джойса Стэнни. Он устроился работать к Берлицу, на двоих они зарабатывали 85 крон в неделю. Это равнялось нижней планке средней зарплаты в Триесте, однако на очень скромную жизнь хватало. Из экономии они жили на окраине города, в одной квартире с еще одним преподавателем английского из той же школы, Алессандро Франчини, и его женой. Джойс совсем не умел обращаться с деньгами. Вместо того чтобы отложить несколько лишних крон, он водил жену в рестораны, по возможности те, где было электрическое освещение. Ближе к ночи он отправлялся в Читта-Веккья, Старый город, где проходил мимо винных лавочек и гремучих телег, запряженных быками, — улицы тут попадались настолько узкие и крутые, что в экипаже не проедешь. Его тянуло в рабочие траттории и неопрятные остерии, где посетители орали друг на друга на чешском или венгерском. Он пил абсент и пел песни с портовыми грузчиками, а потом отправлялся в бордель.
Однажды он не вернулся ночевать — Франчини обыскал весь Старый город и обнаружил недвижное тело Джойса в канаве. Обычно на поиски отряжали Стэнни. Он волок старшего брата из питейного заведения домой, а Франчини слушал, как братья-ирландцы переругиваются на певучем дантовском итальянском, который выучили в школе. Стэнни однажды набросился на брата: «Ты хочешь ослепнуть? Ходить с собакой-поводырем?» Нора выражалась решительнее: «Вот богом клянусь, пойду завтра и окрещу детей». Угрозы не помогали. Когда заканчивались деньги, Джойс просил у директора школы выдать ему аванс в счет жалованья. Он пил, чтобы облегчить бремя отцовства, расходы на выпивку увеличивали это бремя, отчего он пил еще больше. Однажды ночью, когда Джойс явился домой вдрызг пьяным, потратив
деньги, которые еще не заработал, Стэнни его поколотил. Франчини слышал из его комнаты ужасные звуки. Не внимая возражениям жены, он встал с постели и предупредил Стэнни: «Это не поможет».
Джойс преподавал английский, заставляя своих учеников произносить и записывать выразительные и самобытные пассажи:
Ирландия — великая страна. Ее называют Изумрудным островом. Правительство метрополии много веков держало ее за горло и превратило в призрак. Теперь это вересковая грядка. Ее засеяли голодом, сифилисом, предрассудками и алкоголизмом. Из этого проклюнулись пуритане, иезуиты и религиозные фанатики.