Пластик или дерево, быстрый ремонт или 500 страниц проекта? О чём спорят реставраторы
За последний год тема восстановления усадеб и храмов, интересу к жизни в старых деревенских домах” регулярно появляется в СМИ, зумеры и миллениалы рассказывают об «избинге» и «монастыринге», участии в волонтерских проектах по восстановлению зданий, парадных. Государство пообещало к 2045 году привести в порядок 90% памятников, в Москве отчитались о десятках спасённых усадеб, а отельеры всё чаще присматриваются к старым стенам как к готовому бизнесу. Вместе с тем по оценке зампреда правительства Татьяны Голиковой, из 159 тысяч объектов культурного наследия почти 14 тысяч находятся в неудовлетворительном состоянии. Ещё 10 тысяч — на грани исчезновения.
Участники круглого стола: Мария Кислина (село Лох), Мария Кравченко («Дом Легкодумова»), Мария Патрушева (художник), Евгений Соседов (заместитель председателя ВООПИиК), Гульнара Тигулёва (директор музея-усадьбы Муравьёвых-Апостолов). Модератором встречи выступил Александр Копировский, профессор, ректор СФИ.
Как восстановление старых стен возвращает нам самих себя
Мария Кислина (село Лох, Саратовская область):
У нас в селе осталось всего три стены: руины храма, тюрьма и водяная мельница. Я убеждена, что они не молчащие. За двенадцать лет, что мы живём рядом, мы видим, как меняемся мы сами. Исходно была сосредоточенность: «Если ничего не сделать, мельница рухнет, образ села потеряется». Но сейчас, когда нам сочувствуют: «Десять лет храм восстанавливаете, и почти не заметно», — никакого страха нет. Потому что за это время произошло столько чудес, что мы не боимся, что что-то делаем не так или слишком медленно.
Мария Кравченко (проект «Дом Легкодумова», Костромская область):
Это не просто стены — это живое существо. Когда мы увидели этот дом, мы увидели сразу всю историю: картинки мелькающие, люди, 300 лет, старообрядчество, революция. Дом сам стал рассказывать свои бесконечные истории. Он принадлежал царскому офицеру, который потом работал в колхозе. Каждый наличник, каждая дощечка имеет право остаться в этой истории.
Александр Копировский:
А как вы чувствуете, что он живой?
Мария Кравченко:
Он дышит. Он взаимодействует с тобой. Мы думаем, что он нас ещё отблагодарит за ту работу, которую мы начали. Но есть соблазн: сделать быстро и дёшево. Непозволительно. Когда этот дом прожил 140 лет, а ты приходишь такой бодрый, молодой, заряженный — «всё сделаем за три года» — потом оказывается, что ты не соразмерен этому дому. 140 лет — и ты маленький. Он испытывает нас, как с живыми людьми.
«Бог — не в брёвнах, а в рёбрах»? Спор о пластиковых окнах
Евгений Соседов (ВООПИиК, проект «Консервация»):
Меня триггерит, когда эту поговорку произносят наши оппоненты. Мы доказываем местным властям, что нельзя выломать все старые окна в больнице и заменить их квадратным пластиком. Нам говорят: «Ну что вы, Бог не в брёвнах, а в рёбрах. Мы о людях печёмся». Но та красота, которая нам досталась, — это очень важная часть нашей жизни. Она благотворно действует на человека.
Евгений Соседов:
И ещё: наши храмы — это святыня. Не только золотые ковчежцы с частицами откуда-то, но и сами кирпичи, брёвна, где молились новомученики. Они уже являются святыней, потому что с ними соприкасались те, кого мы почитаем как святых.
«Сначала мы пошли к ним на поклон»
Мария Кислина:
В селе Лох местные жители пока не связывают свою жизнь с деревней. Со смертью стариков молодёжь, скорее всего, продаст имущество. Но мы верим, что сможем их заразить своим примером. У них есть связь с этим местом через могилы, через дома, через стены. Надеюсь, в этом году проведём настоящий деревенский субботник вместе с ними. Они начинают узнавать о своей деревне благодаря нам. Мы видим красоту и загадку, а они свою — но постепенно говорят: «А мы не знали, а мы не понимали, как это здорово».
Евгений Соседов:
Мы недавно купили усадьбу Бакуниных под Торжком за рубль. Первое, что мы сделали, — пошли к местным старожилам. Не сказали: «Мы новые владельцы». Мы пошли к ним на поклон и сказали спасибо за то, что у вас тут ещё теплится жизнь, что вы присматриваете, проводите экскурсии. И получили мгновенный отклик. Мы сразу стали своими. Любое сохранение наследия бессмысленно без одновременной социальной работы. Надо с уважением подойти к тем, кто сейчас живёт рядом.
Гульнара Тигулёва (музей-усадьба Муравьёвых-Апостолов):
Вот пример с нашим флигелем. Исторически это часть усадьбы, там жил Константин Батюшков полтора месяца. Но в девяностые годы главный дом и флигель разделили, и флигель ушёл с молотка в частные руки. Теперь там хостел — точнее, ночлежка для гастарбайтеров. Постоянно вызывают полицию, драки. А нам звонят: «У вас там драка». А у нас чинно экскурсия идёт. Вот это поругание исторической памяти в форме «заботы о людях».
Наследник сказал: восстановление — это лучшая форма реституции
Александр Копировский:
А как быть с прямыми потомками владельцев? У них есть право на восстановленное?
Мария Патрушева:
В Богоявленское приезжал Никита Игоревич Кривошеин, потомок последних владельцев усадьбы. Мы встретили его колокольным звоном. Потом ему сказали: «Барин приехал». Он хохотал до слёз. И он сказал: «То, что я здесь увидел, — это самая лучшая форма реституции. Потому что это духовная реституция. Не просто восстановление стен, а восстановление ради того, чтобы была жизнь, и жизнь была христианской».
Евгений Соседов:
Наследие — это и духовная категория, и юридическая. XX век в России прервал право наследования. Поэтому не совсем правильно сейчас делить наследие по фамильному или географическому принципу. Это уже наше общее. Наследники — те, кто его ценит, кому оно нужнее, у кого есть внутренняя связь с объектом.
Александр Копировский:
Я всё-таки хочу напомнить: людей ограбили, выгнали из собственных домов с детьми под открытое небо. Это было страшнейшее преступление. Нужно не только каяться, надо находить пути к возрождению. Реституция — один из элементов. Но не формальная, не та, что приведёт к крови. Никита Игоревич для себя ничего не попросил. Он увидел, что пришли люди, которые живут в том же духе, и поддержал их. Мы его признаём законным наследником, а он нас — теми, кто совершает лучший вид реституции. Это очень хороший прецедент.
Фрески, которые не тронула рука детей
Мария Кислина:
В нашем храме сохранилась огромная площадь фресок. Это типичный XIX век, специалисты говорят: «Ценности не имеют, заражены грибком, нужно всё счистить». Но в округе все барские храмы разрушили специальные отряды. А у нас не было барина — храм строили крестьяне в складчину. И когда начались гонения, рука детей не поднялась разрушить то, что сделали родители. Это сохранилось. И когда сегодня нам предлагают всё счистить, мне становится не по себе: не сделаем ли мы то, что не сделали в советское время? Пусть наш путь долгий, пусть мы далеки от восстановления, но мы чувствуем, что восстановление жизни происходит. И эти дилеммы — они важнее, чем красивое беленькое чистенькое.
«Усадьба стояла лицом к храму. А школу развернули на 90 градусов»
Мария Патрушева:
Усадьба Богоявленское была ориентирована лицом к храму. А советская школа, которая встала на её фундаменте, естественно, развернули от храма — на 90 градусов. Композицию изменили. Но парк сохранился, красивые старые деревья, пруд XVIII века. Мы работали с тем, что было. Восстановление было связано с братской жизнью. Мы устроили культурно-просветительский центр, который собирает людей, церковь, народ.
Мария Кравченко:
Мы замахнулись на целую деревню. Не просто дом нам приглянулся — жадность современного достигатора, понимание потенциала. Ты видишь, какие руины, какая церковь заброшенная. Ты понимаешь: вот он, в перспективе станет жемчужиной. Но жизнь вносит коррективы. Идёт духовная работа: ты сопротивляешься, говоришь «я всё быстро сделаю», а действительность говорит: «140 лет, успокойся. Надо двигаться медленнее». И с этим надо смириться. Не опустить руки, верить, быть гибким.
«Малая закваска квасит всё тесто»
Александр Копировский:
Когда возрождаешь даже один домик на целое село, или часовенку, или кусочек кладбища — благодаря этому люди могут обрести своё лицо. Не просто набор старых фактов, а своё лицо. Потому что без лица жить нельзя. Малая закваска квасит всё тесто. Нас один-два и обчёлся — и мы будем правы. Но эта малая закваска есть по всей стране. Хотя о ней никто не пишет, никто не показывает. Она способна заквасить всё тесто.
Евгений Соседов:
Мы все любим дворянскую культуру, но меньше всего хочется примерять её на себя, называть себя «барами». Это анекдот. Когда мы приехали в усадьбу Бакуниных, мы не сказали: «Мы владельцы». Мы пошли на поклон к местным. И мы хотим, чтобы эта усадьба перешла в общее управление села, как это и было в XIX веке, когда она стояла в центре и несла просветительскую функцию.
Мария Кислина:
У нас была вымирающая улица Колесова сотня — две бабушки оставалось. Когда начали приезжать волонтёры, люди влюблялись в место, начали покупать домики. Сейчас эта улица возрождается. Кто-то сочувствует: «Вам это никогда не вернётся». А они отвечают: «Ну не вернётся, так не вернётся. Но нам сейчас хорошо было».
Александр Копировский:
Надо использовать те возможности, какие есть. Мы очень ограничены, но какие-то возможности остаются – духовно и культурно. И я напомню слова Евангелия: малая закваска квасит всё тесто. Пусть так и будет.