Простая случайность. Интервью актера Николаса Муавада в журнале «Сноб»

Николас, как ты оказался в этом сериале?

Он сам меня нашёл! Точнее, меня нашла Саша (Ремизова): я увидел сообщение от неё в директе. Сперва даже не поверил, показал агенту: «Это вообще правда? — Не, это какой-то развод» — так он мне и сказал (смеётся). Но я был уверен, что это настоящее предложение, и попросил связаться с Сашей. Прочитал сценарий и удивился, насколько он хорош. Так что это всё простая случайность.

Где Саша тебя «увидела»?

Впервые — в «Трёх тысячах лет желаний» Джорджа Миллера. После этого она посмотрела «Единственного сына» — американский фильм, где я играл Авраама, — и решила, что стоит меня позвать в «Заложника».

Ты тогда уже знал что-то о российском кино?

Если мы говорим про индустрию, то совсем ничего не знал. Но я учился актёрскому мастерству, и на первом курсе мы работали по методике Станиславского, так что я был знаком со школой. Читал пьесы Антона Чехова. Для выпускного экзамена на первом курсе даже играл отрывок из его «Медведя»! Так что с Россией меня кое-что связывало, но ничего из современного российского кино я не видел…

…пока сам в нём не снялся!

Именно так (смеётся). На площадке «Заложника» я просто влюбился во всех, кто над ним работал: от Максима и Саши до каждого человека из съёмочной группы. Я всегда верил, что искусство не знает границ, в том числе и языковых, а тут мне выпал шанс в этом убедиться на собственном опыте: когда мы снимали часть сцен в ОАЭ, я вообще не говорил на русском, а большинство людей на площадке не знали английского. Поэтому мы научились разговаривать, вообще не пользуясь словами.

Как это выглядело?

Как это только не выглядело! Жесты, какие-то эмоции — удивительно, но многие вещи получалось понимать даже так. Мы легко сработались с Максимом: самым первым снимали финал, очень напряжённую сцену, и всё тоже прошло просто отлично.

Трудно было играть своего героя «задом наперёд»?

Для актёра, понятное дело, намного удобнее снимать все сцены по порядку. Наверное, и для всех остальных тоже. Но по техническим причинам так сделать не вышло…

Потому что Максим уже отрастил бороду!

(Смеётся) Я уверен, что именно такой подход, когда мы начинаем с конца, помог намного быстрее сблизиться с Максимом: мы сразу же стояли лицом к лицу, отыгрывали очень тяжёлый эпизод, поэтому дальше становилось только легче.

Российским актёрам за рубежом чаще всего предлагают играть бандитов…

Арабским — тоже! (Смеётся)

Как раз об этом и хочу спросить: Ближний Восток в сериале — не просто экзотическое пространство, но территория войны, куда похищают сестру главного героя. Такая «жанровая» репрезентация региона тебя не смутила?

Отвечу честно: у меня всегда есть опасения на этот счёт. Особенно в тех случаях, когда роли предлагают в США — и в целом за границей. Я взялся за «Заложника», потому что мой герой был написан не как «бандит», не как «картонный» злодей. Это человек со своей историей, с семьёй — и своими обстоятельствами, которые заставляют его поступать так, как он поступает. Для себя я ещё на этапе знакомства со сценарием мог оправдать каждый его поступок. Это принципиально важный момент: я не смогу сыграть того, кого осуждаю, кого не смог бы полюбить. Саида я полюбил.

Мне понятно любое его действие, потому что обстоятельства часто вынуждают его поступать определённым образом. То же самое можно сказать и о персонаже Макса. Этим мне и понравился «Заложник»: два человека с очень разным прошлым вместе оказываются в экстремальных обстоятельствах, которые для них непривычны.

Чтобы запомнить свои реплики на арабском, Максим напевал их в течение дня. Как ты учил текст на русском?

Мне в целом нравится учить новые языки, так что я обрадовался возможности немного разобраться в русском — и сразу попросил прислать мне реплики Саида, записанные чужим голосом. Я слушал их и записывал то, что слышу, латиницей, по-французски…

Колониализм — страшная штука: ливанский актёр на французском записывает на слух реплики…

…которые герой произносит на русском для международного сериала! (Смеётся) Тоже об этом думал. Просто у меня хорошая зрительная память, и на французском я говорю так же хорошо, как на арабском, поэтому для меня это был лучший способ. Эти реплики до сих пор стоят у меня перед глазами: если зажмурюсь, точно вижу, как они были расположены на листе. Уже на площадке я часто просил кого-то из команды — иногда Максима, иногда Сашу или Валеру, нашего оператора, — проговорить мою реплику, чтобы я мог запомнить, как двигаются их губы. Так что пение — ещё не самый странный способ! (Смеётся)

Тема этого номера «Сноба» — «прогресс», в нашем случае — творческий, профессиональный. Сегодня Николас Муавад — звезда ливанского кино, довольно много работающая за рубежом. А как ты стал актёром?

Вообще-то я с детства мечтал стать режиссёром — тем, кто стоит за камерой, — но в Ливане эта профессия, как и работа актёра, считалась слишком «нестабильной» (и это до сих пор так), а я хорошо разбирался в математике, поэтому пошёл учиться на инженера. Это не единственная причина: мои родители не могли оплачивать моё образование, а бюджетных режиссёрских и актёрских программ в ливанских университетах просто не было. Чуть позже я всё-таки поступил в Школу изящных искусств на актёрско-режиссёрское отделение, но оно было театральным, там учили работать на сцене — и со сценой. Подумал: «Если смогу пройти, то как-нибудь отучусь эти четыре года, а потом всё равно буду снимать кино». Почти так и вышло.

Что читал при поступлении?

Монолог из «Ричарда Третьего». Страшно волновался: кажется, у меня всё время, что я там стоял, была паническая атака. Зато когда всё-таки «дочитал», это была такая волна адреналина, какой я никогда прежде не ощущал. С тех пор влюбился в актёрскую работу — и после выпуска продолжил играть.

Работа актёром сразу тебя обеспечивала?

Мы переходим к менее приятной части разговора (смеётся). Сразу после выпуска я пять лет работал в театре, где больших денег заработать нельзя. Ну, в Ливане так.

В России — так же.

Тогда вы меня хорошо поймёте: чтобы выжить, приходилось работать на телевидении. Мне это не нравилось, но вариантов не было. Я работал ассистентом на площадке разных телепрограмм, помогал со съёмкой, но всё это было только для того, чтобы заработать деньги — и продолжать играть в театре. Сейчас мне даже нравится вспоминать об этом времени, потому что многое о телевизионной индустрии я понял именно тогда, но в моменте все эти вещи приносили не так много удовольствия.

Когда ты впервые появился на экране?

В 2006 году. Мне тогда очень помог продюсер Марван Наджар, один из лучших продюсеров на ливанском телевидении: он искал пару, парня и девушку, для будущего сериала, и его интересовали только «новые» лица. Я уже работал с ним на одном проекте, который так и не вышел, и он предложил попробовать меня. К тому моменту у них уже был один кандидат, какой-то красавчик с конкурса «Мистер Ливан», но после пробной съёмки стало понятно, что он не тянет роль. Ещё и выглядит как модель, а играть нужно было алкоголика и наркомана. Поэтому они позвонили мне.

Лестно.

(Смеётся) Правда же? Я приехал, попробовался — и так всем понравился, что мне предложили одну из главных ролей. Сериал назывался Helm Athar, на русском это что-то вроде «Мартовские мечты».

Кстати, на каких фильмах ты рос?

Каждое воскресенье, по вечерам, отец показывал мне классику мирового кино: «Унесённые ветром», «Бен-Гур», «Спартак» — всё это я посмотрел ещё ребёнком. Чуть позже стал находить фильмы сам. Так я увидел, например, «Новый кинотеатр „Парадизо“» — мой любимый фильм до сих пор.

Чем интересно ливанское кино?

По своей сути оно более авторское — даже в тех случаях, когда это «зрительские» фильмы, потому что людям в Ливане сложно говорить на многие темы. Я думаю, это связано и с войной: как бы ужасна она ни была, для искусства такие значительные потрясения дают пространство для диалога. Тебе есть о чём говорить, и люди нуждаются в этом разговоре. Даже если технически эти фильмы не очень хороши, ты можешь быть уверен, что автор «выстрадал» то, о чём теперь высказывается.

Что из Ливана стоит посмотреть обязательно?

Я очень люблю фильмы Надин Лабаки. Она пока сняла всего три, и все они удивительные. Прямо сейчас идёт работа над четвёртым. Все их сняла женщина, которая выросла «на» войне, внутри войны, всё время наблюдая войну, и захотела об этом рассказать. Можете посмотреть любую её картину: вы точно не пожалеете. И вообще в Ливане много достойных авторов. Другое дело, что индустрии у нас пока нет: Ливан — маленькая страна, много лет погружённая в войну, и денег на развитие кинематографа просто не хватает. В основном, конечно, потому, что кино кажется чем-то второстепенным, роскошным. Хотя, по-моему, это важнейшая часть жизни.

В сериале «Ассасины. Начало» (египетской «Игре престолов», как мне объяснили знающие люди) ты играешь Омара Хайяма. Что это за опыт?

Ещё до того, как мне предложили эту роль, меня очень интересовал Омар Хайям. Его тексты, его мысли… Они ведь значительно опережали время, в котором он жил. Уже когда готовился к съёмкам, я очень старался представить, каким он мог быть в жизни. «Ассасины» мне тем и понравились, что Омар Хайям там — обычный человек. Как с любым художником, мыслителем, с ним наверняка случались депрессивные эпизоды. Он тоже мог принижать себя, вредить себе и не получать удовлетворения от того, какой получилась его работа. Легко играть великого поэта и учёного, но куда интереснее — играть великого поэта и учёного, который не уверен, что он великий.

Не в такой формулировке, но похожие сомнения часто возникают у меня самого: «Тем ли я занимаюсь? Правильно ли живу? Важно ли то, чем я занят прямо сейчас?». В каждом из нас живёт миллион персонажей, и каждый день мы выбираем, кого из них поставить в центре внимания, на кого направить свет. Омар Хайям — это отчасти я сам. Особенно в тех ситуациях, когда мне было трудно с собой ужиться. Когда я ещё не доказал самому себе, что чего-то стою, и не был доволен тем, что получается.

Многим в Ливане знакома странная ностальгия по вещам, местам и близким, которых больше нет, потому что мы росли посреди войны и чуть ли не каждый день теряли любимых людей. Омар Хайям, которого сыграл я, хорошо знаком с этой грустью.

На этом галерея твоих персонажей не заканчивается. В грядущем фильме «Иисус Христос и остальные» ты играешь… Иисуса Христа.

Должен был играть, но так ничего и не сняли. По техническим причинам. Но да, для исторической достоверности продюсеры искали кого-то с Ближнего Востока, кто мог бы это сделать, и меня отобрали на главную роль. Я ведь уже играл библейского персонажа. К сожалению, съёмки не состоялись, проект отменили.

Ещё ты снимался в адаптациях сразу нескольких турецких сериалов. Для начала: понимаешь ли ты феномен их популярности?

Мне кажется, что людям просто нравятся длинные сериалы, потому что они позволяют больше времени провести с любимыми персонажами, пожить рядом с ними. Мы привыкаем к этим героям как к своим родственникам, они становятся членами семьи. И это не только турецкая особенность, «мыльные оперы» в своё время были так же успешны и в США. В таких сериалах, как правило, ещё и очень много героев, то есть каждый зритель может найти кого-то себе по душе. Я думаю, секрет в этом.

Играть в «мыльной опере» — скучно?

Когда мне предлагали эти роли, я сомневался, стоит ли туда «заходить». Всё-таки не очень увлекательно изображать одного и того же персонажа 60 эпизодов. Или 90. И в то же время есть соблазн никогда не переставать его играть, когда ты уже согласился: потому что и сам привыкаешь к своему герою, не хочешь с ним расставаться.

Странное чувство, как созависимые отношения. У аудитории с «тобой» на экране они ровно такие же, как у тебя самого, — и ты вместе со всеми «подсаживаешься». А чтобы тебе самому было интереснее участвовать, иногда «добавляешь» что-то в персонажа. Часто даже не очень важно, что добавлять: само по себе расхождение с «оригиналом», который мы адаптировали, уже вызывает реакцию у зрителя.

Что вы так «добавляли»?

В сериале «Цена», который является адаптацией турецкого сериала «Тысяча и одна ночь», один из персонажей заболевает раком. В оригинале такого не было.

Расширю вопрос: чем ливанский зритель отличается от турецкого? Не совсем понятно, что именно приходится «адаптировать».

Здесь важно оговориться, что мы адаптируем сериалы не только для Ливана, но и для всех остальных арабских стран, где «ливанский» образ жизни может выглядеть слишком светским. Многие наши сериалы и фильмы в соседних странах смотреть нельзя, потому что они слишком откровенные (хотя по «западным» меркам это не так). Поэтому наши ремейки турецких историй скорее производятся не для нас самих.

То есть секса в арабской версии нет?

Есть, но в несколько изменённом варианте и ровно столько, сколько арабскому зрителю будет комфортно увидеть.

Чтобы не уходить далеко: для «западного» зрителя Ливан и, скажем, Сирия — это примерно одно и то же, обобщённый «Восток». Что отличает ливанцев, ливанскую идентичность от условной «арабской»?

Я думаю, наша открытость миру. Ливан веками связывал Восток с Западом — во многом потому, что находился на побережье. Мы, как древние финикийцы, много с кем торговали, поэтому обменивались опытом с самыми разными народами, культурами. Если ты когда-нибудь окажешься в Ливане, то сразу заметишь, какие разные люди там живут. Грубо говоря, мы были — и остаёмся — самой либеральной страной в своём регионе. Поэтому так трудно найти ливанца, который не знал бы по меньшей мере трёх языков, не интересовался происходящим в мире. И по той же причине, мне кажется, наши фильмы и сериалы до сих пор не становились популярны за пределами страны: нам всегда интереснее было узнать, как там дела «снаружи», что происходит у других, чем заглянуть в себя. В Ливане ты можешь пойти в кинотеатр и не найти там ни одного арабского фильма, потому что самих ливанцев намного больше интересует Голливуд. Этим мы, наверное, и отличаемся от большинства наших соседей.

Как между собой отличаются съёмки в Египте, США и России?

На самом деле, процессы очень похожие. Особенно если мы говорим о профессиональных продакшнах: для меня, например, очень важна пунктуальность, и где бы мы ни снимали кино, в хорошем продакшене она всегда будет на уровне. На Западе мне очень нравится, что почти все люди на площадке, если копнуть, оказываются студентами киношкол. Водитель, который везёт тебя на площадку, скорее всего, знает, что конкретно сегодня снимается, потому что ему это интересно. Он твой водитель потому, что хотел быть причастен к этому фильму, а не потому, что это его постоянная работа. Скорее всего, это было решением Джорджа Миллера: или, может быть, люди вокруг него сами организуются таким образом, даже без его ведома.

Ты следил за тем, как работает Джордж Миллер?

Четыре года назад, когда мы снимали «Три тысячи лет желаний», ему уже было 76 лет, но на площадке он был так включён, как не все дебютанты бывают. До конца съёмочного дня, например, вообще не ел. Мог подбежать к любому актёру во время сцены, чтобы точнее объяснить, чего ему хочется. Он горит работой, отдаётся ей всем сердцем. В его возрасте хотелось бы, конечно, оставаться таким же страстным.

После «Заложника» планируешь дальше покорять Запад?

Необязательно. Скорее мне бы хотелось чаще выходить из своей зоны комфорта, потому что это единственный способ сохранять интерес к профессии. Поэтому из Ливана я в своё время переехал работать в Египет, где мы и снимали арабские версии турецких сериалов. После этого я с турецкой командой оказался в Стамбуле, а затем и в Америке, в Австралии. Один американский сериал мы сейчас целиком сняли в Афинах. Он пока ещё на постпродакшене, называется Karantina: команда снова была американская, а режиссёр из Турции и Чехии. Так что я не думаю о «покорении» Запада: просто хочется сделать как можно больше за то время, что тебе дано.

Роль мечты у тебя есть?

Сейчас уже нет. Раньше я говорил, что моя «роль мечты» — сыграть кого-то, кто знает, что скоро умрёт, потому что это очень насыщенное, сложное состояние: человек по-иному открывает многие стороны своей жизни, обнаруживает новые чувства, переосмысляет всё, что с ним было. Мне очень хотелось попробовать сыграть это ощущение. И я его сыграл! Уже несколько раз. Так что теперь у меня нет мечты (смеётся). Разве что работать с людьми из разных культур, разных стран, сниматься как можно больше и обогащаться за счёт этого — по-человечески и по-актёрски.

Новые роли в России предлагают?

Нет (все смеются).

Тогда другая просьба: вспомни свой худший съёмочный день.

Хорошо, что ты спросил. Я всё ещё учился в университете, и нам с однокурсниками, ещё одним актёром и актрисой, предложили роли на телепроекте. Мы согласились, но только ради денег. Съёмки шли очень долго, а платить нам не спешили. Тогда мы договорились, что сорвём съёмочный день: соберёмся и не придём. На следующее утро оказалось, что не пришёл только я, и меня заменили другим актёром.

«И вот я здесь!»

И вот я здесь (смеётся).

Беседовал Егор Спесивцев