Смех, грех и корабль с прахом Европы. О чем снимал Феллини
«8½»: нарциссизм, удушающий и питающий искусство
У Гвидо Ансельми, знаменитого режиссёра, застрявшего в творческом кризисе, есть всё, что положено большому художнику: продюсеры, которые ждут шедевра, жена, любовница в отеле, поклонники, журналисты, детские воспоминания, католические страхи и огромная декорация ракеты для фильма, которого, кажется, никогда не будет. Гвидо пытается придумать новую картину, но сюжет не складывается — творца оглушают отголоски собственной жизни.
Феллини в самом нетленном своем шедевре показал невозможность отделить искусство от памяти, фантазий, вины и желания нравиться всем сразу. Реальность в «8½» постоянно проваливается в сон (или это сон прерывается фрагментами реальности?): женщины из прошлого и настоящего собираются в полноценный гарем, ребёнок встречает демоническую Сарагину на пляже, а мёртвые родственники разговаривают как живые. В результате прохождение через творческий кризис оказывается почти цирковым номером.
Впрочем, «8½» — не только об утрате вдохновения. Это ещё и редкая комедия о нарциссизме любого художника. Гвидо мучается, прячется, врёт, очаровывает, страдает — и вместе с тем наслаждается собственной драмой. Феллини, конечно, смеётся не над ним, а над собой.
В финале все герои — живые и мёртвые, любимые и обиженные, реальные и придуманные — становятся в один хоровод, и делается это не ради усугубления комического эффекта. Этой пляской Феллини показывает нам, что кино — способ не объяснить жизнь, а принять её хаос. Что остаётся зрителям? Перестать искать в искусстве готовые ответы на наболевшие вопросы. И, конечно, присоединяться к хороводу.
«Сладкая жизнь»: кайф без причины, но с последствиями
Марчелло Рубини — журналист светской хроники, человек, разрывающийся между профессиями, женщинами и версиями самого себя. Он ездит по ночному Риму, охотится за знаменитостями, попадает на вечеринки, аристократические оргии и в скандалы. Вроде бы перед ним открыты все двери. Его всячески привечают киноактрисы, князья, интеллектуалы, красавицы, богачи... Но чем больше он берёт от этой роскошной жизни, тем яснее становится: за наслаждениями не следует радости.
Рим Феллини — образ города как такового, города, пережившего смерть старой морали и не увидевшего рождения новой. Здесь уже не действуют прежние религиозные и семейные правила, но свобода не приносит освобождения. Люди бесконечно перемещаются из кафе в клубы, из чужих спален в чужие дворцы, из одной сенсации в другую — всё это напоминает похмелье или бессонницу.
Даже знаменитая сцена с Анитой Экберг в фонтане Треви, одна из самых эротических и узнаваемых в истории кино, на самом деле — мираж: красота есть, чудо почти случилось, но прикоснуться к нему невозможно.
Феллини показывает мир, в котором частная жизнь становится добычей для камеры, а страдание, любовь и смерть мгновенно превращаются в материал для публикации. От нашей эпохи эту отличает только отсутствие смартфонов в руках героев. Кстати, именно в «Сладкой жизни» впервые прозвучало слово «папарацци» — это искажение фамилии фотографа Папараццо, который всюду следует за Марчелло.
Однако Марчелло не вполне циник. В нём ещё жива тоска по чему-то настоящему: по литературе, любви, человеческой близости. Но каждый раз, когда перед ним возникает возможность выбраться из светского болота, он отступает. Марчелло слишком слаб и слишком очарован этим распадом.
Финал у моря — один из самых горьких у Феллини. На берег выбрасывает странное мёртвое существо, какое-то глубоководное чудовище, а юная Паола пытается что-то сказать Марчелло, но из-за шума волн он её не слышит. Так «сладкая жизнь» оборачивается приговором: мы можем получить весь мир — и однажды перестать понимать простой человеческий голос. И даже самих себя.
«Амаркорд»: карнавал непредсказуемого прошлого
Название этой ленты на диалекте Романьи означает примерно «я вспоминаю». Но Феллини, конечно, вспоминает не буквально, он не реконструирует на экране собственную юность в Римини, а придумывает родной город заново — с сумасшедшими родственниками, школьниками-хулиганами, пышными кокетками, сплетниками, фашистскими парадами, туманами, снегом, морем и вечным ожиданием какого-то чуда. Это не память-архив, а память-цирк: всё в ней преувеличено, раздуто до мифа.
В типичном для 30-х итальянском провинциальном городке живёт мальчик Титта. Его интересует всё сразу: женское тело, смерть, кино, власть, море, семья, Бог, табак, снег и проходящий мимо океанский лайнер «Рекс». Но Феллини не делает Титту единственным героем — гораздо важнее тут сам город, становящийся как бы отдельным персонажем.
Город этот — трогательный и смешной, но и в нём есть место абсолютному злу. Фашизм здесь не выглядит демонически величественным — он представлен в каком-то провинциальном, глуповатом изводе, и поэтому особенно страшен.
Феллини показывает, как авторитарная этика и эстетика прорастают в повседневность — через школьные линейки, городские праздники и коллективное желание принадлежать чему-то большому. Жители городка маршируют, выкрикивают лозунги, восторгаются дуче, но делают это с той же стадной наивностью, с какой обсуждают чужие романы или смотрят на толстую табачницу.
При этом «Амаркорд» остаётся одним из самых нежных фильмов Феллини. Режиссёр смеётся над такими людьми, но не унижает их: его герои нелепы, шумны, похотливы, глуповаты — а он всё равно любит каждого из них. И от этой большой любви снимает фильм о том, что прошлое нельзя вернуть, потому что его, возможно, никогда и не было. Но его можно заново выдумать — и тогда оно окажется правдивее любой хроники.
«И корабль плывет»: траурная опера внутри игрушечного мира
В канун Первой мировой войны из Неаполя отплывает роскошный лайнер. На борту собрались аристократы, артисты, певцы, журналисты — все они поклонники великой оперной дивы Эдмеи Тетуа. Сама дива мертва, и эти люди везут её прах, чтобы развеять у острова, на котором певица родилась.
Торжественная церемония, впрочем, очень быстро превращается в феллиниевский карнавал — с абсурдными разговорами, вокальными дуэлями, тщеславием, истериками и странным ощущением, что вся европейская культура, олицетворенная этими вполне карикатурными героями, плывёт не столько на похороны певицы, сколько на собственные.
Феллини здесь уже даже не пытается притворяться реалистом. Море очевидно сделано из плёнки и света, лайнер похож на театральную декорацию, закат словно специально выглядит в кадре нарисованным, а носорог в трюме кажется более естественным, чем люди наверху.
В этом и прелесть фильма: он показывает предельно искусственный мир, который не скрывает своей искусственности. Наоборот, режиссёр заявляет прямо: да, это сон, да, это кино — но разве наша «настоящая» цивилизация устроена как-то иначе?
«И корабль плывет» раскрывает историю всепроникающей фальши через историю о конце прекрасной эпохи. Это фильм о мире, в котором ещё поют арии, соблюдают ритуалы, обсуждают искусство и ревниво следят за чужим успехом, но где-то за горизонтом уже грохочет война. На борт попадают сербские беженцы, и изящная траурная церемония нарушается ходом самой Истории — а эта дама, как известно, не терпит ритуалов и не подбирает нужного момента.
В фильме много гротеска и юмора, но на первый план в нём вынесена меланхолия человека, который видел, как рушатся мифы XX века. Лайнер у Феллини — это и общество спектакля, и Ноев ковчег, и музей уходящего мира. Европа продолжает изображать благородство, пока корабль с её прахом медленно движется навстречу катастрофе. Впереди — конец!
«Репетиция оркестра»: маленький фильм о распаде большого мира
Сюжет этой короткой картины анекдотически прост: в старинной капелле собирается оркестр, чтобы провести репетицию. Приходят музыканты, каждый со своими инструментами, претензиями и тщеславием. Телевизионщики берут у них интервью, и постепенно становится ясно: этот оркестр — модель общества. Скрипачи презирают ударников, флейтисты считают себя самыми утонченными, контрабасисты держатся особняком, каждый уверен в собственной незаменимости — и никто не хочет слушать другого.
Сначала фильм притворяется комедией о профессиональной среде. Музыканты жалуются на дирижёра и коллег, на условия труда и несправедливость мира. Но очень быстро репетиция превращается в экзистенциальный бунт. Оркестр отказывается подчиняться дирижёру, порядок рушится, зал заполняют крики, лозунги и хаос. У Феллини получается политическая притча о конце 1970-х: общество больше не верит авторитетам, но и без них не способно договориться «звучать в унисон».
Дирижёр здесь — фигура неоднозначная. Он деспотичен, холоден, говорит с музыкантами почти как с подчиненными. Но когда он исчезает, свобода не приносит гармонии и музыки — только шум. Поэтому Феллини и не предлагает простой выбор между тиранией и анархией. Его интересует другое: что происходит с людьми, когда они забывают, что общее дело требует не только личного голоса, но и способности слышать соседний.
«Репетиция оркестра» снята почти без привычной феллиниевской пышности. Здесь нет карнавала, роскошно убранных улиц и процессий — в закрытом пространстве пыльной капеллы камера выхватывает только инструменты и лица. Наша цивилизация, запертая в ветшающем изнутри храме, ещё помнит, как должна звучать музыка, но — увы! — уже разучилась играть сообща.