Элемент пейзажа. «С неба упали три яблока» Наринэ Абгарян

Наринэ Абгарян пришла в литературу каких-то шестнадцать лет назад, но уже известна всерьёз и по-крупному.

Всё началось с «Манюни» (2010), повести лёгкой, по-хорошему сетевой: ловит, вбирает. Советское детство, пломбир, солнечный круг и небо вокруг. «Бережный утренний свет» этой прозы успокаивал. Неудивительно, что школьную эклогу Абгарян продолжила, и спустя годы Манюня стала для нас знакомой до слёз девчонкой с соседнего двора, где и лето не знает итога, и Витя Малеев то в школе, то дома слушает денискины рассказы. «Убедительно». Вот первое и главное слово местной ребятни.

Было, однако, чувство некоторого однообразия. Абгарян освоила сопки ностальгии, хотя талант её обещал большее — разрастание вглубь или вширь. Так появился роман «С неба упали три яблока» (2015), которым Абгарян негласные читательские ожидания и оправдала. Память кортика и бронзовой птицы упоительна, а вот, простите, теперь читателя встречают совсем другие пейзажи — нежные поезда на малую землю.

Армения, город Берд — но тут это деревня Маран.

«С неба упали три яблока» были для Абгарян шагом переломным — после него писательница вплотную подобралась к тому, что иные с обоснованной долей иронии зовут актуальной классикой. В данном случае ирония не требовалась: Абгарян мгновенно утвердила себя громким, веским, хоть и избегающим крика именем. Рассказала о милом прошлом, о стране сердца, и сделала это так хорошо, что посыпались ассоциации — с другими мифологами национального космоса: Чингизом Айтматовым, Отаром Чиладзе, Юрием Рытхэу.

Конечно, Абгарян не отпирала Америку и работала на известном материале: история родной страны, двадцатый век, магический реализм в умеренно соцреалистическом пересказе. Спокойный, взвешенный голос, лёгкое дыхание. Но что и было новым для русскоязычной армянской литературы, так это возможности стиля — очень крепкая, почти сценарная хватка, чувство зримого и вещественного, понимание метода. Такая история могла зациклиться на чудесных превращениях и остаться ещё одним походом на крепость Маркеса, могла вообще уйти в чернушное постсоветское бытописание, куда уж проще, но Абгарян умело обошла предполагаемые ловушки.

Невообразимое сделала: написала отличный роман без приставок и окончаний.

Формально тут нечто вроде хронологии места, семейной саги, но сага эта теряется в тумане, историчность её под вопросом. Анатолия Севоянц, пятидесятивосьмилетняя женщина, ощущающая себя глубокой старухой (никто до этого возраста попросту не дожил, фантастика), ложится помирать, поскольку уже второй день без каких-либо причин истекает кровью. Из ритуала так и не объявленной смерти раскрутится всё полотно романа: вскоре мы узнаем каждого из жителей деревни Маран, заглянем им в тумбочки и шифоньеры.

«Библиотека показалась ей раем, местом, где можно отдохнуть от ежедневных однообразных и опостылевших домашних забот. Анатолия тщательно перемыла полки, натёрла их до блеска домашним воском, перебрала читательские формуляры, по новой расставила книги, игнорируя шифр и алфавитный порядок и руководствуясь исключительно цветовыми предпочтениями — внизу те, которые в тёмных обложках, а наверху те, которые в светлых. Завела кругом растения — душистый горошек, алоэ и герань, на горшки пустила глиняные широкогорлые кувшины, которые простаивали без дела в погребе, только сходила в плотницкую Минаса — с просьбой просверлить на донышках дырочки для лишней влаги».

Работы на эффект, парадокс в романе почти не наблюдается, и этим, собственно, Абгарян уверено защищает себя от обвинений в формульности: дескать, всё это мы трижды видели, Макондо и Йокнапатофа, островок разлуки величиной с почтовую марку, и обязательно кто-нибудь проживёт Мафусаилом, припрятав на верхней полке василиска и саламандру. Но перед нами традиционная словесная живопись, душеспасительный прогноз погоды! Анатолия засыпает, уверенная в грядущей смерти, но смерть не приходит, и перед глазами восстаёт привычная картина: труды без печали, соседские посиделки.

Точка отсчёта хороша — мнимое умирание Анатолии и её же скорое «воскрешение», — потому что из неё тотчас проникаешь в романное полотно, не вынуждая себя примеряться к истории, не выжидая минут. Абгарян пишет обстоятельно, с памятью о влаге, жаре, сумраке, фактура её сцен начисто лишена схоластики. Всё, что можно было утянуть словом — словом утянуто. При этом, подмигивая хрестоматийной латиноамерикане, Абгарян творит ещё одно ловкое междометие: перепрыгивает социально-политический комментарий, десертную идеологию.

Роман идёт от людей и людьми кончается.

В него приходит, дав фору, незваная война; стремительно и больно история в пяток домишек разрастается горем, невыносимостью страха. Абгарян говорит об Армении без стремления к опознаваниям, стилевым шарадам, нам, читателям, тут особо нечего делать, кроме как смотреть и впечатляться. Причём без каких-либо надуманностей, без театра и бродячего цирка: просто и по существу. Затерянный мир дышит по-своему, но кто сказал, что этот мир в конце концов не обнаружит Смерть, не обнаружит Ужас?

«Воске слушала, затаив дыхание, рядом, зарывшись носом в её мягкие кудри, лежал Василий, по-другому она не умела засыпать, мать должна была петь колыбельную, а отец — просто быть рядом, и это было правильно, Воске ничего не знала о большом мире, у неё был свой крохотный мирок, каменный дом, засохшая яблоня, три десятка стариков и одна часовня, где по праздникам вел службу приходящий священник, восточный бок деревни защищала от снежных обвалов глухая стена, а западный безвозвратно провалился в пропасть, единственная ведущая в долину дорога год от года становилась всё непреодолимей, зарастая бурьяном и чертополохом, и лишь следы телеги Немецанц Мукуча, ездящего за продуктами, не давали ей зарасти окончательно, оставляя две узкие белёсые борозды на протяжении всего пути от макушки Маниш-кара в большой мир».

На что это похоже? На кино, разумеется. Если всё-таки утверждать параллели с магами и чародеями, то я бы вспомнил поздние Балканы, зрелые успехи Эмира Кустурицы и Горана Бреговича. Потому что «С неба упали три яблока» жутко похожи на «Жизнь как чудо» (Живот је чудо, 2004), рассказ о войне и пространстве, где всё замещает, сдерживает Любовь. Боснийские невесты летают за снами, а женихи проигрываются в карты верхом на звезде. Причём — ни одной цыганской (ну разве что одна!) свадьбы, очень тихо всё поведано. Абгарян понимает, насколько универсальное высказывание томится в её руках, и не позволяет себе заиграться, перейти на бред и лихорадку.

Потому что говорит о людях, и память места тут непостоянна.

«Каждый житель Марана знал всю подноготную остальных своих односельчан, для каждого они были словно на ладони — со всеми своими горестями, обидами, болезнями и редкими, но такими долгожданными радостями. Отношение друг к другу в деревне было участливо-сродное, подразумевающее добрососедство, и ничего более. Анатолия не могла взять в толк, с какой стати Василию пришло в голову порушить этот мерный распорядок жизни. Вся его взрослая жизнь — с того самого осеннего утра, когда она девятнадцатилетней девушкой вернулась в отцовский дом (именно в тот день у Василия родился первенец), и до того дня, когда умерла Магтахинэ, оставив его одиноким вдовцом, — протекала перед её глазами».

Иногда Абгарян позволяет себе перемену мест слагаемых, укромную взвинченность нервов. Анатолия прекрасная, редкая женщина, и все беспрекословно её ценят — ну а как не ценить солнце, воду, цветы? — но при этом Анатолия лишена достойного замужества, а всё, что им подменено, не только выглядит жалко, но и пахнет соответствующе. Девушку сходу затягивает невнятный мрачный рок на камнях и рунах, жестокость зверя, которым и оказывается первый муж. Но потом он пропадает (куда?), и на передний план выступает одиночество, которое, говорит Абгарян, порою и лучше беспричинного деления койки, хижины.

Да, через одиночество проходят в романе все. Этого магического да реалистического тавра избежать в наши дни решительно невозможно. Но как его подаёт Абгарян? Периодом выздоровления, терапии, осознанной необходимости. Тот же Маркес решал одиночество как нечто конечное, тлетворное и непреодолимое, в общем, уводил подальше от него всех своих энтузиастов, но те раз за разом приходили обратно. Это категория подлинной обречённости — в отличие, заметим, от Смерти, которую герои Маркеса обманывают как заезжую дурёху. У Абгарян силы распределены иначе: смерть неизбежна, а вот одиночество ей можно противопоставить.

Одиночество Анатолии, её блуждание в невестках тем и забавно, что это макгаффин, сюжетный крючок достоверного железа, нормальный такой разгон. Приглядываясь к Василию, хозяйственному, молчаливому и насупленному мужику, Анатолия подаёт нам блюдо родословной — отдельной, с грациозным изгибом. Это схемы и проводки, маршрут электричества, любовь к оному; мне нравится баланс реалистического письма, его поэтической надушенности (травяной, луговой, грозовой экстракт!) и absolute cinema, которым Абгарян увлечена нешуточно: пишет сценами, готовыми раскадровками. Редкой удачи нормальность: показать, что роман твой годится на многое, не увязать в надуманных кем-то подобиях.

«Несмотря на болезненный вид, на портретах Настасьи Анатолия получилась настоящей красавицей — молодая, трогательно-светящаяся. Иногда Валинке казалось, что невестка намеренно её приукрашивает, а иногда — что никакой приукраски нет, и что именно такой она Анатолию и видит. Да и вся деревня на её рисунках выходила такой, какой давно не была. Словно Настасья намеренно обходила следы старения и унылого разрушения, оставляя Марану тишину и счастливую умиротворенность. Казалось, она относится к этому чужому для себя краю с таким состраданием и пониманием, словно ощущает свою личную ответственность за ту горькую участь, которая выпала на его долю».

В этих строках проглядывает личное отношение Абгарян к писательскому ремеслу, к потенциалу художественной речи. Это, кажется, великий и сложный труд возвращения — домой, к жизни, к цельности, к плодородному смыслу. Думаю, в силу этого труда «С неба упали три яблока» и не выглядят модной конструкцией, повторением пройденного, ещё одним ремиксом на лаутаров и мариачи. Сработанная в честной коммерческой твёрдости, притча об одной деревеньке навсегда вписана в историю как армянской, так и русской литературы.

С момента публикации романа прошло одиннадцать лет, много воды утекло и луж высохло, но безупречной в манерах осталась сама идея рассказывать о трагическом вот так — спокойно, по-матерински, украдкой и без оглядки. Мне хочется верить, что подобный урок литературы — простой, на самом деле, элегантный, понятный с первой же страницы, — будет усвоен надолго и многими: а уж какая это классика (актуальная? будущая? вчерашняя?), да и классика ли вообще, каждый из нас волен решать самостоятельно. Наринэ Абгарян написала хорошую книгу.

Спасибо ей за это.

«— Как такое могло случиться? — то и дело спрашивали люди.

— Хотелось бы и нам знать! — отзывались те, кто пришёл раньше».