Татьяна Дыбовская «Проект “Борода”». Литературная мистификация

Март 1878, Ясная Поляна

Перед тем как отпустить Михаила Михайловича в Ясную, Константин Петрович вызвал его к себе и два часа кряду экзаменовал на знание сочинений Толстого. Попутно давал комментарии: это пошлость, это глупо, это вредно, вот этого больше никогда не упоминать, забыть. Потом сообщил, что на имя Толстого приобретен хутор в Бузулукском уезде Самарской губернии и управляет имением Бирюков, это человек надежный, но документы будут переданы ему только перед самым отправлением в Ясную. А до того — последнее испытание: визит под видом графа Толстого в место, где будет много шапочных знакомых.

— К Григоровичу вы, конечно, не пойдете. — Головин услужливо подал Константину Петровичу тонкую синюю папку; тот извлек оттуда ворох писем и карточек и просмотрел несколько. — То же и с Гончаровым… Крамской приглашает вас на выставку передвижников — нет, он художник, и память на лица у него профессиональная… А, вот! Это от Страхова, он-то и так знает. Общество любителей духовного просвещения устраивает публичную лекцию Владимира Соловьева о богочеловечестве. Вот это вам как Льву Толстому будет полезно. Там будет присутствовать и Фёдор Михайлович Достоевский, но не вздумайте с ним знакомиться. По результатам этого экзамена вы либо отправитесь в Ясную Поляну, либо… — Он поджал губы и бросил взгляд куда-то в угол. — Вам все понятно?

Что же тут непонятного, пожал плечами Михаил Михайлович.

Перед первым выходом в свет в роли Толстого он, конечно, волновался. Часа полтора вертелся перед зеркалом, придирчиво разглядывая себя так и этак , — выходило, что похож, но вдруг это иллюзия? Возможно, что он плохо помнит уже, как выглядит настоящий граф Толстой. Главное, учил его Головин, — не забывать брови супить: вот этак сдвинуть к переносице, и подбородок вперед. Отрепетировав хорошенько брови и подбородок, он отправился на лекцию вполне успокоенный.

А и было бы о чем волноваться. Зала была настолько переполнена, что головы не повернуть, не то что изучать, как там нынче выглядит граф Толстой. Даже на подоконниках примостились восторженные дамы в вечерних туалетах, обмахивались веерами: душно было ужасно. Какой-то господин ему поклонился издалека, он ответил приветственным жестом. Вокруг трепетал настороженный быстрый шелест: где же магистр?! Когда магистр наконец появился на эстраде, Михаил Михайлович только хмыкнул от недоумения: совсем еще юноша, тощий, длинный как жердь, нескладный, зато с огромной головой, состоящей, казалось, только из волос и глаз. Сюртук на нем болтался, как на вешалке.

Магистр величественным взглядом обвел аудиторию и понес совершеннейшую околесицу, обильно пересыпаемую немецкими цитатами. Михаил Михайлович скучал и разглядывал окружающих. Когда магистр начал подробное перечисление служителей неба, включая серафимов и херувимов, он пришел к выводу, что дебют его в роли графа Толстого удался; засим и покинул залу по возможности незаметно.

Константин Петрович ни словом не обмолвился о содержании отчета, который ему, несомненно, представили филеры. Однако же, судя по купчей на самарское имение и краткому приказу незамедлительно отбыть в Ясную Поляну, результатом проверки он остался удовлетворен.

На станции Михаила Михайловича никто не встречал, хотя Победоносцев заверил, что предупредит Софью Андреевну о его приезде телеграммой. Вещей у него было немного: кое-что из личного имущества да увесистая инструкция Победоносцева на первое время. По дороге он перечислял про себя население Ясной. Жена: Софья Андреевна. Дети: Серёжа,  лет, Таня,  лет, Ильюша,  лет, Лёля,  лет, Маша,  лет, Андрюша,  месяца. Учителя: Алексеев Василий Иванович, очередной .надежный человек. Головина. Ньеф, гувернер (на самом деле беглый участник Парижской коммуны, Монтель, под негласным надзором). У девочек — немка… Он вздрогнул, поняв, что два кирпичных столба перед ним и есть ворота в Ясную, в новую жизнь.

Рядом с воротами он увидел каменную сторожку, но в ней, судя по всему, никто не жил: дверь обледенела и была еще по-зимнему занесена снегом. Слева, сразу за воротами, начиналась плотина, и видно было пруд, покрытый ледяной коркой, по берегам которого густо росла осока. Здесь же стояли огромные старые ветлы, а справа — стеной какие-то кусты, он не разглядел: похоже было на орешник.

Перед самым входом, у крыльца, Михаил Михайлович увидел большое дерево, на котором висел колокольчик. Это так они звонят? — подумал он с недоумением и нерешительно взялся за веревку: язычок тоже обледенел, и звонок получился довольно тихим. Вот же дурацкое изобретение, с раздражением подумал Михаил Михайлович и уж думал позвонить снова, когда входная дверь внезапно распахнулась.

На крыльце стояла Софья Андреевна. Несколько долгих мгновений они смотрели друг другу в глаза.

— Ну здравствуйте, Лев Николаевич, — сказала она наконец с некоторой насмешкой. — Что это вы тут удумали звонить? Этим звонком мы летом пользуемся, когда гости по саду гуляют, чтобы известить их, что обед подали.

— Прошу меня извинить, — недовольно сказал он и прошел мимо нее в дом.

Навстречу ему выбежала кудрявая темноволосая девочка (Таня, догадался он), радостно крикнула: «Папа!» — и бросилась ему навстречу, но осеклась.

— Здравствуй, Таня, — сказал он ей с улыбкой и обернулся на Софью Андреевну.

— Ну что же ты? — холодно обратилась та к дочери, закрывая дверь. — Поздоровайся с отцом.

— Здравствуйте, papa, — неуверенно, но звонко произнесла Таня, чуть присела, смутилась и убежала. Впрочем, с лестницы тут же донесся ее взволнованный голос: «Papa приехал!» Почти сразу же в переднюю вышел лакей, невозмутимо приветствовал его и взял его вещи. Мимолетно Михаил Михайлович взглянул на себя в зеркало: да нет, мог и не узнать. В полумраке передней он вполне мог сойти за настоящего хозяина Ясной Поляны.

— Я привез купчую на хутор в Самарской губернии, — сообщил он Софье Андреевне.

— Прекрасно, — отозвалась та. — Летом можно будет поехать туда на кумыс, до которого вы большой охотник. Что же, вам, наверное, угодно осмотреть дом?

— Это было бы желательно, — ответил он.

— Извольте. Вот тут вы занимаетесь гимнастикой. — Она холодно указала на козелки, стоявшие тут же. Упрямая и характер скверный, подумал он, но ничего, мы еще посмотрим, кто кого. — Прямо — ваш кабинет.

Он вошел и огляделся. Здесь был и диван, и круглый стол, и даже умывальник , и, за невысокой деревянной перегородкой, другой стол, письменный, со множеством ящиков. На нем стопками громоздились книги и бумаги. По стенам стояли шкапы, также заполненные книгами. Он подошел к ближайшему, посмотрел на корешки — в основном исторические сочинения.

— Осмотрелись? — осведомилась Софья Андреевна, снова выходя в переднюю. Ему ничего не оставалось, как последовать за ней. — Вот здесь, слева, буфет. Справа — комната мальчиков. На первом этаже есть также комнаты девочек, но там вам делать, пожалуй, нечего. Пойдемте наверх.

— Экая лестница неудобная, — пробормотал Михаил Михайлович, поднимаясь вслед за графиней.

— Какая есть, — ровным голосом отозвалась она. — Да вы, пожалуй, пониже него, так что особенного неудобства вам она причинять не может.

Так и сказала — «не может». Слыхали?

Очутившись в маленькой комнате со старинными английскими часами, она открыла двери в залу. Здесь в середине стоял огромный стол, по всей видимости обеденный.

— Здесь вы завтракаете, — сообщила Софья Андреевна, скрестив руки на пышной груди. — Обедаете, ужинаете, пьете кофе и чай, принимаете гостей. После ужина часто играете на фортепьяно.

— Ясно, — согласился он, не обращая внимания на ее испытующий взгляд: а играет ли он на фортепьяно? Нет-с, голубушка Софья Андреевна, больше вам меня уязвить не удастся. На стене было развешано множество портретов, и среди них важный барин с преглупой физиономией — верно, прямой предок графини, мстительно подумал Михаил Михайлович.

— Здесь гостиная, — указала тем временем графиня, по всем признакам отвечавшая ему столь же горячей симпатией. — Отсюда дверь ведет в мой кабинет. Вы туда почти никогда не заходите. За ним моя спальня.

— Туда я тоже почти никогда не захожу? — догадался Михаил Михайлович и еле удержал тяжелую неженскую руку в каком-то вершке от собственной щеки.

— Еще одно слово, — прошипела Софья Андреевна, — и вы отправитесь туда, откуда приехали.

— Всенепременно, — покорно согласился Михаил Михайлович. — А жить вы на что будете? Никак на доходы от переизданий? Как только я вернусь туда, откуда приехал, все сочинения графа будут запрещены. Так что вы уж простите меня, Софья Андреевна, и давайте жить дружно.

— Отпустите. — Она с силой вырвала у него свою руку. — И не думайте, что моя зависимость от вас заставит меня вам повиноваться. Я сегодня же напишу Константину Петровичу.

— Как вам будет угодно, — пожал плечами Михаил Михайлович. — Я буду у себя в кабинете.

Пока он шел через залу к лестнице, он спиной чувствовал ее испепеляющий взгляд и слегка побаивался, что от него рубаха задымится. Однако через две минуты он о графине и думать забыл, поскольку внизу его ждало новое испытание: у дверей кабинета его поджидал старший сын графа, рослый бледный мальчик с решительным выражением лица. Сейчас на дуэль вызовет, подумал про себя Михаил Михайлович.

— Что, Серёжа? Ты хотел о чем-то поговорить со мной?

Он прошел к письменному столу, однако Серёжа Толстой остался у двери кабинета и мялся у самого порога. Пришлось вернуться.

— Я хотел сказать вам, — собрался с силами Серёжа. Голос у него ломался, и в нем то проскальзывали басовые нотки, то какой-то петушиный фальцет — занятное сочетание. — Что я вас не выдам. В этом вы можете на меня положиться. Однако вы должны обещать мне, что никогда не бросите тени на память моего отца.

— Даю слово, — пообещал Михаил Михайлович, глядя в глаза новообретенному пасынку.

— И еще… я хотел бы, чтобы мне оставили всех моих учителей. Я хочу продолжать занятия.

— Весьма похвально. Продолжай.

— И еще. — Он вздохнул. — Мне, наверно, сложно будет называть вас papa.

Нет, подумал Михаил Михайлович, так дело не пойдет.

— Сергей, — доверительно сказал он. — Я понимаю твои чувства. Но ты уже взрослый, я и буду говорить с тобой как с равным; мы оба с тобой должны забыть о собственных эгоистических побуждениях и думать о твоих братьях и сестрах. Они будут брать с тебя пример. Поэтому я прошу тебя обращаться ко мне так же, как обращался к отцу. Я же буду стараться делать все возможное, чтобы соответствовать этому званию.

— Хорошо, — согласился Серёжа, польщенный таким обращением.

Что ж, хотя бы с этой стороны можно было не ждать каверз.

Первой трапезы в кругу семьи он слегка опасался, но оказалось — ничего страшного: ели молча, дети вели себя чинно, только Софья Андреевна время от времени сообщала язвительно с другого конца стола о каком-нибудь блюде: «Этого, я знаю, ты не любишь, от того животом будешь маяться», и он каждый раз вздрагивал от неожиданности.

Ее это, по видимости, забавляло.

Ну погодите, графиня, дайте срок. Поглядим, надолго ли хватит вашей язвительности.