«Мы справились, парень». Отрывок из мемуаров Энтони Хопкинса

Репетиции «Майора Барбары» прошли как по маслу, и спектакль имел оглушительный успех. Как‑то раз, на второй неделе проката из трех, вся труппа находилась на сцене, а я сидел в гримерке и ждал своего выхода. Дверь была приоткрыта. Заведующий постановочной частью Тревор Бентам стоял неподалеку, в закутке с декорациями, и слушал радио. Вдруг он подошел к двери, заглянул внутрь и сообщил:

— Говорят, в президента Кеннеди стреляли. Полчаса назад. Только что передали.

Через театральные динамики за кулисами было слышно голоса актеров на сцене.

Я пробрался за кулисы. Тревор буквально прилип ухом к радиоприемнику.

Звук был тихим; едва различимые голоса американских дикторов тонули в треске помех. Я встал рядом с Тревором, одним ухом прислушиваясь к новостям из Далласа, а другим — к голосам актеров лестерского театра Phoenix.

Экстренное сообщение. CBS News. Некий Уолтер Кронкайт 45 объявил: «Президент Кеннеди скончался в час дня по центральному поясному времени, в два часа по восточному поясному времени, приблизительно 38 минут назад».

Вскоре после этого был мой выход. Никто из актеров на сцене еще ничего не знал. Зрители тоже. Это было жуткое и странное ощущение — стоять и смотреть, как другие играют как ни в чем не бывало, не ведая о случившейся катастрофе. Я был единственным в зале, кто знал эту новость.

После антракта половина зрителей не вернулась.

Два дня спустя, в воскресенье 24 ноября, убийцу Кеннеди Ли Харви Освальда застрелил человек по имени Джек Руби. Очередной шок. Это в голове не укладывалось. Новости тогда обрушивали на нас одно потрясение за другим. Годы спустя в Вашингтоне я побывал на могиле Джона Кеннеди; всего в нескольких шагах от нее покоился Роберт Кеннеди. Стояло холодное утро, и я отчетливо слышал шум улицы, гудки клаксонов, вой полицейской сирены — весь этот неумолчный хаос жизни рядом с абсолютным безмолвием мертвецов.

* * *

В театре Phoenix я проработал почти год. А в 1964‑м написал великому Дэвиду Скейсу. Именно он когда‑то, будучи художественным руководителем манчестерского Library Theatre, посоветовал мне поступить в лондонскую театральную школу. Теперь же он возглавлял Liverpool Playhouse.

Встретил он меня словами:

— Ну что, научился чему- нибудь?

— Надеюсь, что да, — сказал я.

Я прошел у него еще одно прослушивание.

Его вердикт был таков: «Поздравляю. Да, так гораздо лучше. Огромный прогресс. Жду тебя в нашей труппе в августе». Учеба и дисциплина сделали свое дело.

В августе 1964 года я начал работать в Liverpool Playhouse — играл Кристи Мехоуна в пьесе «Удалой молодец — гордость Запада». Я был благодарен Дэвиду. Он дал мне то, в чем я так отчаянно нуждался, — заряд уверенности в себе. Я нащупал внутри себя мотор, драйв, который в следующем году привел меня в другую театральную труппу, где мне доверили сыграть Леонта в шекспировской «Зимней сказке» и Дика Даджена в «Ученике дьявола» Шоу.

А в октябре того же года меня пригласили на прослушивание в Национальный театр. Вел прослушивание не кто иной, как сэр Лоренс Оливье — тот самый человек, на которого я, одинокий, несчастный мальчишка, когда‑то завороженно смотрел в «Гамлете». Он уже не был черно- белой тенью на натянутом полотне — передо мной стоял живой человек из плоти и крови, чуть постаревший, но по‑прежнему царственный и неотразимый.

Я вышел на сцену, и он спросил:

— Что будете показывать?

— Отрывок из «Трех сестер», — сказал я.

— Хорошо. Что еще?

— «Отелло».

— А ты дерзкий малый, да? — рассмеялся он.

Ведь именно его исполнение этой роли все считали эталонным.

Я отыграл свои сцены. 

— Очень хорошо, — резюмировал он.

Меня приняли, и в октябре 1965 года я вошел в труппу. В то время в ней играли Мэгги Смит, Альберт Финни, Дерек Джакоби и Джон Страйд. Оливье был потрясающе точным и чутким режиссером. Размечая мизансцены, он говорил:

— Каждое движение, которое я указываю, записывайте. Тони, вы идете туда. Мэгги, вы — туда. Джоан, пересекаете сцену. Тони, отойдите в глубину сцены. Хорошо. Всем понятно?

К концу первой недели репетиций мы всё усваивали и уже делали первый полный прогон. Беспрекословно выполняли его указания — и никто ни на кого не натыкался. Спектакль начинал работать четко, как часовой механизм. Тогда Оливье говорил:

— Отлично, а теперь вы вольны делать всё, что вашей душе угодно. Но при этом просил не ломать его мизансцены.

— Умоляю вас, бесценные мои, придерживайтесь заданной расстановки. Но если у кого‑то есть идея получше — что ж, докажите мне, что я не прав.

Он был невероятно обаятельным, скромным и благородным. Мне просто повезло — другого слова не подберешь — оказаться в его труппе. И все же из того времени в памяти остались только серые дни, ежедневная толкотня в метро, паршивый кофе из театрального буфета и итальянская забегаловка напротив Ватерлоо- роуд. Я кочевал по съемным комнатушкам на севере Лондона. Дни напролет торчал в душных репетиционных залах, где разные режиссеры истошно орали на актеров под аккомпанемент дождя, хлеставшего в огромные окна.

Первой моей ролью в Национальном стал гонец в «Отелло». Я должен был выбежать на сцену в первом акте, третьей сцене и произнести свои строки:

Перед выходом на сцену я стоял за кулисами, ждал реплики. Гарри Ломакс играл венецианского дожа и стоял лицом к заднику (постановка была довольно барочной). Там же находился Оливье в белой хламиде. Фрэнк Финлей играл Яго, и со сцены звучали его слова:

И вот, чуть позже, выбежав на сцену в роли гонца, я… открыл рот и начал декламировать те самые реплики Яго из начала пьесы, которые намертво засели у меня в голове.

На полуфразе я понял, что делаю, и замер. Остальные актеры смотрели на меня с неподдельным ужасом.

Потом я весьма неуклюже вырулил на свои настоящие реплики. Кое- как доиграв сцену и уйдя за кулисы, я подумал: «Ну все, мне конец. Больше меня никуда не возьмут».

За кулисами ко мне подошел один из актеров:

— Ты что, спятил?

А следом я нарвался на суфлера — Диану Боддингтон, заведующую сценой при Оливье, который называл ее Капитаном. Она заорала:

— Кретин! Сэр Лоренс в бешенстве! Немедленно иди извиняйся!

И вот после спектакля я направился к нему в гримерку и постучал в дверь.

— Да‑да, заходите, — сказал он.

Я открыл дверь и увидел, что он снимает грим.

— Лоренс, простите меня. Я по ошибке выдал реплики Яго.

— А, ну да…— протянул он. — Вы же гонец. Ну конечно. А я уж было подумал, что вы собрались начать всю эту чертову пьесу сначала. Мой дорогой мальчик, напомните, как вас зовут?

— Тони Хопкинс.