«Она все еще в пути». Дарья Цивина «Закон Генделя»
В стопке рамочных фотографий, привезённых из Москвы, весёлая кудрявая Феня сидит с папой за столом на застеклённой веранде в Северной Трудовой. Но есть ещё другое, не доехавшее до Страны фото — попади оно в руки Якову Генделю, он бы сразу лишил меня родительских прав. Феня, также на коленях у папы, смотрит прямо в камеру. Ей полтора года. Зелёные прищуренные глаза, колючие, как крыжовник. На губах ироничная ухмылка. Она в красном комбинезоне и клоунских синих ботинках с красными носами. На даче в деревне Лайково у моей подруги Иры. Папа привёз её туда и оставил, он приезжает только в выходные, а мама вообще исчезла. Феня прожила у Иры целый месяц, пока я лежала в роддоме, прежде чем родился Савва. Потом мы с Саввой переехали на дачу, которую только что сняли. Феня уехала из дома, где мы всегда были вместе, а вернулась в чужой дом под гигантской необъятной елью, где уже жил новый крошечный ребёнок. Она вышла из машины, огляделась, увидела Савву и забралась к папе на руки, она не подходила ко мне. Смотрела так же недоверчиво и оценивающе, как в Лайково. Вокруг цвела сирень, мы сидели за жёлтым пластиковым столом возле необжитого дома с казённой генеральской мебелью. Потом Феня сползла с папиных коленей и медленно подошла. Я обнимала её, и говорила, и объясняла, заглядывая в недоверчивые зелёные глаза. Каждую минуту потом я дозировала внимание к новорождённому Савве, беспрестанно рыдающему и требующему своё по праву, чтобы разумная Феня не чувствовала себя брошенной. Но она уже испытала шок изгнания, которое невозможно стереть из сердца никакими поцелуями и объятиями. После этого её добило осознание измены — всю ту вечность, что она провела у Иры, мама была с другим ребёнком.
Теперь этот беззащитный плаксивый младенец оставался рядом с ней, изо дня в день напоминая о мамином предательстве. Через время она поняла, что он её брат, она полюбила его сложной любовью, замешанной на ревности, власти, превосходстве и запредельной душевной близости. Но детские страхи до сих пор царапают её мятежное сердце. Спикировав на самолёте «Эль-Аль» с полыхающих небес в объятия Не ТогоПарня, она сделала крутой вираж, но так и не вышла из зоны душевной турбулентности. Она всё ещё в пути. Она всё ещё в пути.
Закон о возвращении, открытый великим и ужасным Яковом Генделем, гласит: каждый человек вправе вернуться к себе, и увидеть себя, и принять себя, и полюбить себя. Каждый человек кем-то когда-то потерян, оставлен, предан. Каждый человек хочет вернуться домой, к маме и папе, и ощущать себя принятым, главным, единственным и незаменимым. Согласно закону Якова Генделя, он имеет на это право без всяких условий.
В раннем детстве меня увезли в Сибирь из дома бабушки Люсика и дедушки Бори, где мы жили все вместе, в тесноте и в обиде, но меня, ребёнка, это вроде никак не касалось. Папа получил распределение после окончания института и стал главным художником керамического завода в деревне Богашево под Томском. Ему выделили деревенский дом, который надо было отремонтировать и привести в порядок. Это сейчас стройка на Хар Цион — моя охранная грамота. Узаконенный хаос дарит чувство успокоенности, как и дождливые дни в противовес солнечным, как и горы в отличие от моря, если только не смотреть на волны откуда-то сверху. Груды строительного мусора, сугробы, скалы служат неким естественным препятствием для любой активности, дают индульгенцию, избавляющую от чувства стыда за лень, санкционируют «ничегонеделанье». На море нужно загорать и купаться, на горы можно просто смотреть. Когда в небе солнце — а таких дней в Стране около трёхсот в год, — ты весь как на ладони и должен расти, тянуться, стремиться к чему-то. Когда пасмурно, дождливо, снежно, позволительно впасть в хандру и затаиться под одеялом. А на перегороженную заборами улицу, как известно, лучше вообще не выходить. И пусть кто-то другой тем временем плавает, бегает и строит. Но когда мне было три года, ремонт в доме вызывал отчаяние. Оно и понятно: разверзнутый за забором южный Тель-Авив отнюдь не то же самое, что застеленный газетами и пахнущий краской деревянный выстуженный дом, спрятавшийся среди гигантских гор-сугробов, за тридевять земель от Ленинграда. Я подловила момент, чтобы мама не заметила, и выскользнула за дверь в морозную темноту. Стояла и очень себя жалела, вспоминая любимую бабушку Люсика, и тёплую нашу чистую квартиру, и маленькую кухню, и свою кровать, и золотистые лилии на обоях. За забором послышался мерный скрип снега, и показалась в сиреневых сумерках чёрная фигура соседки. Она всплеснула руками и спросила: «Дашенька, что ты тут стоишь одна на холоде?» Я разревелась и сказала: «Родители выгнали меня из дома». Лишившись ленинградской своей квартиры, я ощутила себя брошенной и сказала, что чувствовала. Молодые родители были шокированы этим враньём, обижались, что я опозорила их перед соседями. Но ведь я в тот момент не врала. Там же, в Сибири, я узнала, что у меня есть две сестры в Киеве — Фенечка и Грушенька. Это была всего лишь шутка моего юного, но уже обзаведшегося усами папы, вчерашнего студента, которому нравилось придумывать всякие небылицы и немножко поддразнивать меня. Но я жила с ревностью в сердце всё своё детство. Меня как будто изгнали из рая, заставив потесниться ради двух прекрасных далёких девочек, которых я никогда не видела. Это чувство было настолько сильным, и странные переменчивые образы моего второго «я» так глубоко впечатались в подсознание, что, когда я выросла, вышла второй раз замуж и наконец забеременела, то увидела во сне, как родилась у меня дочь и зовут её Феня. Я проснулась с чётким ощущением, что внутри меня Феня. Её именем я хотела закрыть свой гештальт. Но второе «я» не исчезло. Родившись, оно перестало дышать, посинело, и ему дали кислородную маску. В медкарте записали: родовая гипоксия из-за аномально короткой пуповины с двойным обвитием.