Сердце тьмы: зачем Кристофер Нолан снял «Одиссею»
Сегодня вполне очевиден как минимум один бесспорный факт в отношении импакта новой «Одиссеи». Этим мегаломанским проектом Кристофер Нолан добился того, чего не смогли сделать ни родители, ни учителя, ни университетские профессора миллионов людей во всём мире. Мы не просто прочли «Одиссею», мы вгрызались в этот текст въедливо, мы спорили о переводах, мы открывали для себя его заново. Не просто же так Нолан стал продавать билеты на «Одиссею» за год до выхода фильма в прокат: он знал, что работа с гомеровским текстом — дело небыстрое, требующее усилий. И он всё это время давал понять, что надо знать текст и контекст, прежде чем идти на фильм. Потому что у него не экранизация, а авторская версия, так что, господа, извольте знать, с чем будет спорить на экране один из самых влиятельных режиссёров современного массового кино.
Для кого-то это началось не год назад, а с того момента, как стало известно, что Лупита Нионго сыграет Елену. И если до этого определение «лилейнораменная» было мемом только для выпускников гуманитарных факультетов, то после заволновались уже все. Может, дело в переводе? Как читать? Кого читать? Жуковского или Вересаева? Или новый перевод Григория Стариковского? В итоге все побежали покупать самую громкую версию «Одиссеи» в этом веке — перевод Эмили Уилсон, благо, российские маркетплейсы активно её подвозили и в Россию.
Потом пошёл в дело корпус текстов по мотивам гомеровского эпоса, вышедших в последние годы. Маргарет Этвуд, Пэт Баркер, Мадлен Миллер, Натали Хейнс, Клэр Норт — многое было издано в России, читать — не перечитать. Кое-кто перечитал ещё «Улисса» Джойса. Очень хорошую и своевременную постановку «Троя. Впечатление» сделал Театр Образцова в Москве, тоже в копилочку — и билеты не достать, фан-база Нолана пошла смотреть.
Много столетий назад святой Григорий Богослов поражался, что придёшь на базар — а там обсуждают подобосущность и единосущность Христа, вопрос настолько сложный даже для теологов, что до сих пор по нему нет единого мнения. Вот и здесь то же самое. Нолан вынудил нас стать специалистами по Гомеру. Это словно негласное условие для просмотра фильма. Иначе как смотреть и не знать, что в фильме «не так» в сравнении с оригиналом?
Между тем, не так там буквально всё, и это настолько вызывающий жест, что очень быстро перестаёшь спорить с Ноланом и только с грустью отмечаешь, как много образов, сцен, диалогов осталось за бортом его замысла и трёхчасового хронометража. Например, встреча с Навсикаей — одна из самых трогательных и забавных в «Одиссее» — Нолану вообще не интересна. Ему не интересно, каковы были отношения Одиссея с Калипсо, Цирцеей или Полифемом у Гомера. Ему даже Одиссей как классический образ куда менее важен, чем та история, которую придумал он сам, вдохновившись Гомером.
Одиссей Гомера — активный мужчина чуть за сорок, у него вся жизнь впереди, сил полно, характер взрывной. Годы войны и странствий превратили его в непревзойдённого мастера по выживанию, но он при этом не очерствел, ему нравятся красивые женщины, он может пировать месяцами со своей командой, но если надо — пойдёт в Аид, чтобы понять, как попасть на свою Итаку, где всё принадлежит ему — и остров, и люди, и жена Пенелопа, ему надо забрать всё обратно и царствовать долго и счастливо. И он не остановится перед любыми жертвами, не просто же так его главная покровительница — сама Афина, жестокая и прекрасная.
Одиссей Нолана — это постаревший Джон Рэмбо, который тащит свою войну в себе, и война приходит туда, где он. Они спаяны и не могут друг без друга. Это полковник Курц, который ещё не готов умереть, но вообще уже движется к этому, потому что чувствует, что внутренне он уже полностью разрушен той энергией, которой служил. Мэтт Дэймон со своей седой бородой играет именно такого героя. Более того, Нолан фактически делает его ответственным за крах всей цивилизации, за апокалипсис. Потому что, как сообщают нам в фильме, падение Трои стало тем катализатором катаклизмов, из-за которых на рубеже второго и первого тысячелетий до нашей эры рухнули старые империи, образовались новые государства, а сами ахейцы превратились в те самые «народы моря», которые усиленно мигрировали по Средиземноморью и, в том числе, стали филистимлянами, в честь которых потом завоёванную ими территорию стали называть Палестиной. Это в смысле что не только Гомера надо читать перед походом на это кино, а, например, хорошо бы побывать в музее культуры филистимлян в израильском Ашдоде — и тогда тезис Нолана покажется очень остроумным и имеющим право на существование.
Старый Одиссей Нолана переполнен чувством вины, возможно, единственный на всём свете, и поэтому он так одинок. Его соратники, его собратья цари-ахейцы, даже олимпийские боги застряли в своём времени, а Одиссей уже чувствует себя невольным мессией новых времён. Он готов взять на себя ответственность за разрушение Трои и гибель её граждан, он каждый раз отдаёт себе отчёт, что он делает, когда жертвует командами своих кораблей. Он настолько истощён и подавлен, что Калипсо устраивает ему многолетний рехаб на основе листьев лотоса, потому что иначе герой помрёт от инфаркта, не добравшись до Итаки. Тем более, что на Итаке ему и делать нечего, кроме как забрать Пенелопу и удалиться куда-нибудь подальше от мира, доживать спокойно и тихо.
Афина, которую играет Зендея, временами является Одиссею собственной персоной, но, в отличие от гомеровской бессмертной воительницы, чисто постоять рядом и погрустить вместе. Одиссей Гомера витален, Одиссей Нолана понимает, что песенка его давно спета, а тот круговорот насилия, в котором он повинен, затянет в итоге всех, ничего не поделаешь.
Быстро-быстро мчится Нолан по произведению Гомера, сокращая отдельные главы до секунд экранного времени и выкидывая другие. Конечно, эта «Одиссея» вполне могла бы длиться дольше, часов пять, и всё равно бы все пошли, зря Нолан так спешит. Здесь великолепный и неожиданный Менелай Джона Бернтала как полная противоположность Одиссею, умный, насмешливый, хищный альфа-самец, подлинный герой своего времени, который глумится над «освобождённой» Еленой (её шрам на щеке — отличная деталь). Роберт Паттинсон играет Антиноя, своего рода двойника Менелая, у которого всё впереди, место Елены в его жизни займет Пенелопа, а править он планирует как минимум Итакой. С лёгкой грустью мы смотрим на стареющую Шарлиз Терон — её Калипсо, в отличие от гомеровской, совсем не символ вечной молодости и сексуальности, здесь нимфа превратилась в сиделку, и всё же это интересно.
Но главное здесь всё равно концепт. Христологическая фигура нолановского Одиссея и весь выстроенный вокруг него рушащийся на глазах мир нужны для того, чтобы каждый зритель ощутил свою ответственность за творящееся на Земле насилие. Когда мы читаем Гомера, мы восхищаемся и волнуемся, когда смотрим нолановский фильм — слушаем обвинительный приговор самим себе. Это не то, чего можно было ждать от этой истории, впрочем, с другой стороны, Нолан не настолько интеллектуален, убедителен и настойчив, чтобы следовать этой мысли целиком. Он позволяет нам видеть аттракцион, если мы не хотим думать, и интернет не зря переполнен тщательными сравнениями того, в каком формате нужно смотреть «Одиссею» и где кадр в меньшей степени обрезан. Маркетинг фильма включает ведь и претенциозный факт того, что во всём мире всего чуть больше сорока мест, где можно увидеть картину в исходном качестве, а авторитетное издание IndieWire опубликовало фундаментальный текст, сличающий все возможные форматы показа фильма. Всё это, конечно, грустно, потому что в России придётся смотреть где и как получится, впрочем, хардкорные фанаты Нолана специально поехали в другие страны искать версии в 70 мм и потом ещё отдельно смотреть другие варианты.
Но это всё, кажется, лишнее. «Одиссея» Нолана кинематографически вряд ли может претендовать на статус безусловного шедевра, и, скажем, «Дюнкерк» сделан куда более изощрённо и зрелищно. Над этим фильмом, пожалуй, думать интереснее, чем его смотреть.
И спасибо, Кристофер, что сделал Гомера снова великим.