Не верь поэту, дева. Что нужно знать о Федоре Тютчеве

Тютчев уехал в Мюнхен в 18 лет и провел за границей почти четверть века. Как юноша из орловской провинции получил назначение в одну из ключевых дипломатических миссий России?

Он был потомственным дворянином из хорошей семьи, с влиятельной родней (Шереметевы, Мещерские, Римские-Корсаковы) и университетским дипломом. У него было все, что необходимо для успешного начала карьеры.

В Германии Тютчев общался с Шеллингом и Гейне. Как эта немецкая интеллектуальная среда повлияла на его взгляды и поэтические штудии?

Понятно, что Германия — родина романтизма, и что в эту эпоху немецкое влияние на русскую поэзию было огромным. Но, скажем, Жуковского интересовала только эстетика — баллады, готика, возвышенная грусть и мечтательность. А следующее поколение, скажем, московские «любомудры», сверстники Тютчева, серьезно интересовались философией. Но именно Тютчеву удалось внести в русскую поэзию весь этот комплект идей — шеллингианство, в частности.  Ведь Пушкин абстрактным бытием не очень интересовался, он весь в реальности, в конкретности чувств и вещей. Что касается Гейне, то с одной стороны Тютчев первым стал его переводить, когда они оба были еще совсем молодыми людьми, и вообще они дружили – но можно ли представить себе более разных поэтов? Гейне стихов Тютчева, конечно, не знал. Интересно, что он сказал бы о них.

Почему он писал свои статьи на французском языке, а стихи — на русском?

Потому что статьи предназначались для иностранной аудитории. А для кого предназначались стихи? Тютчев, думаю, об этом не думал, он ощущал себя дилетантом. Но даже дилетанту, при одинаково свободном владении двумя языками, скорее всего интереснее было писать на русском, а не на французском, потому что на нем было меньше написано и была свобода стилистического поиска. К тому же сама эстетика Тютчева была враждебна галльской традиции. Он мог писать по-немецки, но, кажется, даже не пробовал (по-французски — пробовал). Видимо, там все-таки были проблемы со свободой владения языком. Немецкий, в отличие от французского, не был у русских дворян родным, он был выученным. Ну, и еще идеологическая составляющая. Он все же был русским националистом… в теории.

В 1839-м Тютчева уволили со службы за самовольный отъезд в Швейцарию и даже лишили звания камергера. Что заставило успешного дипломата пойти на такой серьезный должностной проступок?

Он не просто уехал, а потерял шифры. Его отправили в двухлетний отпуск, а он из него не вернулся. В общем, черт знает что. В Эрмитаже, в фойе Главного штаба, в прошлом году была микро-выставка, посвященная Тютчеву. Там все стенды иллюстрировались его стихами. Так вот это невозвращение из отпуска иллюстрировала строчка: «Не верь, не верь поэту, дева». Ну, не был он создан для методичной службы. Поэтическая натура. Он боролся с ней, не хотел, как пушкинский Чарский, считаться поэтом, хотел быть «как все» (как все люди его круга), но это было сильнее его. После многолетней опалы Тютчев не просто вернулся на службу, но и возглавил Комитет иностранной цензуры и стал тайным советником. В чем конкретно заключалась его работа на посту главного иностранного цензора империи? Он просто запрещал ввоз западных книг? Он в принципе был за свободу дискуссии и написал об этом записку князю Горчакову после его назначения министром иностранных дел. Но правила устанавливал не Тютчев и даже не Горчаков. Считается, что Тютчев был очень мягким цензором, сам писал об этом в стихах:

Интересно, что если обычная цензорская служба считалась стыдной, то в иностранную цензуру шли и люди либеральных взглядов — например, Яков Полонский. Тем не менее и под тютчевским началом, в эпоху Великих Реформ, каждый год цензура запрещала до 150 книг (втрое меньше, правда, чем при Николае I, а в процентом соотношении на порядок меньше). Это были не только революционные сочинения, но и книги, неканонически трактующие те или иные эпизоды русской истории, философские и богословские книги, «враждебные православию», эротические сочинения и прочее. 

Тютчев составил для императора несколько масштабных аналитических записок о взаимоотношениях России и Запада. Насколько реальный политический вес Тютчева в Министерстве иностранных дел соответствовал его официальной должности?

Для императора он написал только записку с предложением услуг: он хотел создать что-то вроде Russia Today – пророссийское пропагандистское издание в Европе. Но этого ему не дали, а дали написать несколько статей, рассчитанных на западных интеллектуалов. В общем его панславистские взгляды были слишком радикальными и лунатическими даже для съехавшего с глузду стареющего Николая I. Он слишком буквально калькировал пангерманизм. Поэтому его и к пропаганде подпускали дозированно.

Мемуаристы часто описывают Тютчева как салонного «льва» и острослова, при этом — как человека крайне небрежного в быту: он мог выйти в свет в измятой одежде, чужой шали или с женским зонтиком. Это было осознанным пренебрежением к светским условностям, эпатажем?

Нет, просто такие у него были странности. Но при этом как он нравился женщинам! Причем женщинам, которые не могли оценить его гений, — не знающим русского языка или не интересующимся поэзией. Как Денисьева, которой нравилась только посвященная ей любовная лирика.

Почему Тютчев так халатно относился к собственным рукописям — оставлял их в черновиках, терял, выбрасывал и годами не стремился публиковать отдельную книгу? Как он вообще осмыслял себя-поэта и свое место в литературе?

Он очень не хотел быть литератором и вообще не любил литературу. Предпочитал статус светского дилетанта. Обе его прижизненные книги были изданы другими людьми и почти против его воли. Мне кажется, в этом была своеобразная самозащита. Публичный статус «поэта» всегда чуть-чуть безвкусен, а у Тютчева страх перед этой безвкусицей доходил до паранойи. Но в глубине души он, конечно, ощущал важность своей поэтической работы, не мог не ощущать.  

Кем он ощущал себя в первую очередь — государственным деятелем, который в свободное время пишет стихи, или художником, вынужденным служить империи?

Он хотел быть ни тем и не другим, а политическим мыслителем, публицистом. Увы, именно в этой области он был совсем не талантлив и не умен.

Сегодня Тютчева часто цитируют в политическом контексте, вспоминая его строчки про «умом Россию не понять» и панславистские статьи. Это самые слабые места его наследия?

Про статьи все понятно, а с политическими стихами беда даже не в том, что в них говорятся странные вещи. Можно подумать, что картина мира, стоящая за мандельштамовскими «Стихами о неизвестном солдате», кажется сейчас адекватной — но ведь это не мешает им быть одним из величайших стихотворений XX века. Беда тютчевских политических стихов — в том, что выглядят они одномерно и плоско. То есть без стилистических нелепостей, это не гражданская лирика Юнны Мориц, но скучно. Есть, однако, исключения —  раннее стихотворение на 14 декабря 1825 и стихи на подавление польского восстания:

Эти стихи гораздо лучше пушкинских «Клеветников России», потому что в них есть сложная мысль и сложное чувство.

Отношения женатого Тютчева с молодой дворянкой Еленой Денисьевой длились 14 лет и обернулись грандиозным светским скандалом. Чем интересен его «денисьевский цикл», что нового эти стихи сообщают о любви и страсти?

С житейской точки зрения это было форменное свинство, конечно. Он поломал женщине жизнь. И сделал из этого потрясающие стихи — о любви и вине. Потрясающие именно своей простотой, к которой он пришел после сложных образов 1830-х. «Вот бреду я вдоль большой дороги» — для меня один из текстов, вообще оправдывающих существование поэзии.

Большинство его шедевров — короткие, по 4-8 строк. При этом они часто начинаются со слов «Еще...», «И...», «Но...» — это ощущается так, будто мы застали середину какого-то монолога, вырванную из контекста. Эти тексты такими и задумывались, они удовлетворяли самого Тютчева?

Конечно. Об этом писали Пумпянский и Тынянов. Тынянов рассматривает тот тип стихотворения, который создал Тютчев, как плод разложения большой одической формы, как «фрагмент оды». Но этот фрагмент всегда имеет начало, кульминацию и завершение, в нем очень часто слышно несколько спорящих друг с другом голосов (обычно два — отсюда излюбленная форма 16-стишия; более коротких стихов у Тютчева, кстати, не так много). И как у одописца в момент восторга, у Тютчева происходит выход из времени.

Почему его оборванные на полуслове тексты оказались для ХХ века важнее, чем законченные сюжетные поэмы современников? Что еще его опыт открыл модернистам?

Потому что сам мир стал фрагментарным. Но в своей фрагментарности он и целен, потому что каждый фрагмент несет в себе целое. А вот человек от этой цельности отлучен, и это источник его экзистенциального одиночества. Это одиночество человека, несовершенство языка и невозможность глубинного контакта между людьми — как раз основные темы модернистской культуры, и Тютчев впервые заговорил об этом по-русски.

Вы писали, что именно его, а не Лермонтова, следовало бы считать альтернативой пушкинской линии в русской литературе. Это потому, что Тютчев в своих стихах очень часто убирает человека на второй план, выдвигая вперед саму мысль или пейзаж? 

Я не то чтобы резко противопоставлял их. Но их отношение ко времени и бытию действительно резко отличается. Отличается и подход к языку. Я не сторонник версии Тынянова о враждебном отношении Пушкина к Тютчеву. Думаю, что до 1836 года Пушкин Тютчева не знал и потому молчал о нем, а когда прочитал — сразу же опубликовал в «Современнике». Но он понимал, что это другой путь. Потом оппозиция пошла скорее по другой линии. А поздний Тютчев ближе к Пушкину, чем ранний — там гораздо больше конкретности и меньше экстатического напряжения.