Башня абсолютной самости. Что нужно знать о Юнге и его отношениях с Фрейдом

Фрейд видел в человеке поломанную биологическую машину, которую нужно починить, раскопав травмы прошлого. А что думал о человеке Юнг? Какие методы «терапии» предлагал?

Различие между ними гораздо глубже, это не спор двух врачей, это спор двух метафизик. Фрейд был наследником физиологической школы XIX века с лягушками Гельмгольца и воспринимал психику как гидравлическую систему под давлением либидо, где клапан — пророк ее. Отсюда и метод — археологический: раскопать причину поломки клапана, предъявить пациенту детские черепки — и вуаля, машина вновь заработает. Модель ретроспективная и редуктивная, где все высшее объясняется через низшее. Вся вселенная Фрейда висит на одном гвозде. Юнг же мыслил телеологически. Для него невроз не поломка, а message души о страдании, об отсутствии смысла. Индивидуация — центральное понятие Юнга — не починка до состояния усердного налогоплательщика (знаменитое у Фрейда «превратить истерическое несчастье в обыденное»), а opus, собирание себя вокруг Самости, которая больше эго. Это работа длиною в жизнь. Что еще принципиально, Юнг считал религиозную функцию антропологической константой, за что Фрейд заклеймил его мистиком и отступником.

Вместо свободных ассоциаций Фрейда, уводящих от образа сна к комплексам, у Юнга амплификация — приращение смыслов и слоев (мифологического, алхимического и религиозного), движение вглубь образа. Активное воображение как сознательный диалог с фигурами бессознательного наяву. Эту технику Юнг выработал на себе.

Самое же радикальное отличие метода Юнга — это анализ как диалектическая процедура двух психик, где меняются оба. Терапия по Юнгу — совместная трансмутация пациента и терапевта, а не ремонт в сапожной мастерской, как у Фрейда, где сапожник без сапог. Юнг первым потребовал обязательного учебного анализа для самого аналитика. Ведь врач, не прошедший собственной ночной морской переправы, лечить не может. 

Если зайти в кабинет современного психотерапевта, там, скорее всего, не найти ни Фрейда, ни Юнга — там правит когнитивно-поведенческая терапия и доказательный подход. Но если выйти на территорию массовой культуры, то чей подход победил? Юнгианские идеи (взять ту же типологию, родившую тест MBTI, или концепцию архетипов) прижились в обществе гораздо прочнее фрейдовского психоанализа?

Фрейд победил в культуре и языке подозрения, мы все невольно фрейдисты, когда подозреваем за словом умысел, за жестом — вторичный интерес. Вспомните фразы «оговорки по Фрейду», «защитный механизм», «типичное вытеснение». Фрейд идет в обойму к Марксу и Ницше, этим мастерам герменевтики подозрения. Из его книг сделали дайджест расхожих цитат, впрочем, они для этого действительно подходят. Но Юнг победил в языке самоописания, подобно древним грекам, давшим нам язык психологии. Он снабдил нас универсальными разменными монетами — «интроверты» и «экстраверты», а народная обработка его психологических типов стала индустрией на миллиарды. Архетипы легли в основу голливудской драматургии. Знаменитый меморандум Кристофера Воглера в Disney, адаптирующий мифы для кинематографа и определивший сюжеты множества голливудских фильмов, — это, по сути, юнгианская методичка. И даже «Анонимные алкоголики» выросли отчасти из переписки Юнга, его формула spiritus contra spiritum лежит в фундаменте программы «двенадцати шагов».

Фрейд сейчас — это все же больше ироническая, игровая интонация в культурном слое, а Юнг — полновесный тезаурус, которым люди рассказывают себя.

И все же, почему победитель не Фрейд?

Не потому совсем, что он-де оперирует постыдными вещами: стыдное сейчас никого не смущает, оно как раз популярно. Посмотрим на примере одного из апостолов рок-н-ролла Джима Моррисона. Хотя в эпической композиции The End исследователи и фанаты часто легко находят отсылки к классическому Эдипову комплексу и бунту против отца-адмирала, сам масштаб личности музыканта выходит далеко за рамки сексуальных теорий Фрейда. При этом на поверку гораздо более важным в рок-делании Моррисона оказывается юнгианское — актуализация древних архетипов, шаманизм, работа с бессознательным публики и самого себя.

Фрейда считали шарлатаном и ненавидели многие люди искусства — Ахматова и Набоков, пожалуй, красноречивее всех. А как творцы относились к Юнгу?

Здесь контраст разителен, и причина очевидна. Фрейд относился к художнику как к удачливому невротику — вспомните «Достоевский и отцеубийство», разбор Леонардо, представления об искусстве как сублимации, а о картине — как о симптоме. Все это довольно оскорбительно для творца. Юнг же дает онтологическое возвышение. Он утверждает, что произведение растет из художника, как древо из почвы, и что в художнике коллективное бессознательное говорит городу и миру. Гессе, Феллини («8 ½» — очень юнгианское кино), Поллок… Список поклонников Юнга прочтен до половины. А есть еще знаменитое высказывание Борхеса о том, что Фрейда читать не может — дескать, маниакален и вульгарен, — а вот Юнга с удовольствием, как род фантастической литературы. Что было в устах Борхеса высшим комплиментом, да и мы чтим фантастику одним из высоких жанров.

Художники прощали Юнгу многое, чего не прощали Фрейду, но лишь до момента, когда юнгианская оптика растворяет индивидуальный гений в безличном архетипе. Набоков и тут бы фыркнул, но до Юнга у него реже доходили руки, слишком все заслоняла венская делегация.

После разрыва с Фрейдом в 1913 году Юнг пережил тяжелейший кризис, начал записывать свои кошмары и зарисовывать галлюцинации в огромный фолиант в кожаном переплете — «Красную книгу». Этот дневник не публиковали до 2009 года из-за опасений за репутацию ученого. Разве это совместимо с самой сутью психоанализа — бесстрашием перед бессознательным? Почему Юнг не решился подавать пример своей открытостью и смелостью желающим исследовать себя?

Выпусти Юнг «Красную книгу» в 30-е годы, это была бы его научная смерть. После разрыва с Фрейдом и после «Красной книги» Юнг оказался в положении, невыносимом для человека, который настаивает на своем эмпиризме. Его психология рисковала остаться частным визионерским опытом, личной гнозой цюрихского доктора. Ему был жизненно необходим исторический прецедент, вящее доказательство того, что он наблюдал у себя и пациентов не идиосинкразию, а некую константу европейской души. Гностики были далеко, связующая нить порвалась. И тут в 1928 году Рихард Вильгельм присылает ему «Тайну Золотого цветка» — китайский алхимический трактат, чьи образы до жути походили на мандалы, нарисованные пациентами Юнга, которые ничего о Китае сроду не слыхали. Юнг понял, что двухтысячелетняя связующая нить гнозиса с психологией бессознательного и есть алхимия. Алхимические тома и стали способом перевести частную гнозу на университетский язык.

Юнг тридцать лет строил своими руками замок-башню в Боллингене на берегу Цюрихского озера. Там не было электричества, водопровода, он сам колол дрова, готовил на костре и высекал на камнях латинские изречения. Зачем всемирно известному, богатому доктору понадобилось играть в средневекового отшельника?

Версию про игру в отшельника стоит отвести сразу. Игра предполагает зрителей, а в Башню почти никого не пускали, и строилась она не для стороннего взгляда, а для проживания. Юнг начал ее в 1923 году, после смерти матери, и ритмично достраивал десятилетиями, последний этаж поднялся после смерти жены Эммы в 1955-м. Башня прирастала камнями в такт утратам и внутренним поворотам. Это чистая индивидуация, переведенная в архитектуру, мандала во времени и камне. «С самого начала Башня была для меня местом зрелости, материнским лоном, где я мог стать тем, чем я был, есть и буду. Башня давала мне такое ощущение, словно я переродился в камне».

Современный человек болен беспочвенностью, отрезан от столетий, которые в нем самом никуда не исчезли. Юнг был в этом убежден, отсюда и отказ от электричества и водопровода. Это не аскеза, а эксперимент над собственной психикой. В Боллингене он проживал эти отголоски столетий телесно, колол дрова, носил воду из колодца, разжигал огонь, проделывал всю ту компенсаторную механику, без которой Юнга и не понять. В своей приемной знаменитого доктора в Кюснахте, с секретарями, бюварами и мировой перепиской Юнг — «персона» как она есть. Башня же — полюс противоположный, куда персона не допускалась. Боллинген и есть opus Юнга в камне. Когда для ограды привезли каменный куб не того размера и хотели отправить его обратно, Юнг оставил этот отвергнутый каменотесами камень себе — и высек на сторонах его греческую надпись о Телесфоре и алхимические изречения: «сирота», «дешевле дешевого», «презираемый всеми». Юнг создал настоящий философский камень: взял отверженное и превратил в центральное. А над входом высек «Philemonis Sacrum — Fausti Poenitentia» («святилище Филемона, покаяние Фауста») — это ответ Гете, чей Фауст ради прогресса убивает стариков Филемона и Бавкиду. Башня есть искупление этого убийства, место, где архаический человек не снесен гусеницами модерна, а поселен и накормлен.

У Фрейда был кабинет с ковром и древностями на полках — коллекция, у Юнга — башня-тигель, в котором он претворял самого себя. Но и кабинет с ковром в другом месте тоже был, куда ж без него.

Юнг годами собирал универсальные паттерны: изучал мифы индейцев пуэбло, гностические свитки, восточную философию и даже бред пациентов в клинике Бургхёльцли — буквально вычерчивал структуру коллективного бессознательного. При этом он настаивал, что архетип — это не готовый образ, а пустая структура, матрица. В какую ловушку попадают те, кто воспринимает его архетипы буквально, как типажи из киносценариев? И зачем тогда вообще знать эти архетипы?

Да, лучшая метафора Юнга – кристаллическая решетка в маточном растворе. Осевая структура предопределяет, каким быть кристаллу, но не существует до кристалла и не совпадает ни с одним из них. Архетип есть высохшее русло реки. Форма ничего не значит и ничем не грозит, пока в нее не хлынет психическая энергия. 

Ловушка буквалистов тут в том, что они подмеяют знания информацией: вспомните «двенадцать архетипов бренда», колоды карт из героев и мудрецов, голливудские типажи — все это просто паутина засохших русел, выдаваемая за карту рек. Знать архетипы нужно не для того, чтобы их расставлять по полкам, а дабы опознавать захват.

Личный кризис оказывается типовой ситуацией человечества, что весьма терапевтично, да и «Вотан» ровно про то, как в высохшее русло, которое все считали мертвой этнографией, хлынул поток воды целой нации. Кто знает русла, тот услышит паводок раньше.

Самая странная часть наследия Юнга — его увлечение алхимией. Многие коллеги крутили пальцем у виска, когда он на полном серьезе погрузился в чтение средневековых гримуаров. Для чего это было ему нужно? Как три главные стадии алхимического делания — Nigredo (чернота, разложение), Albedo (беление, очищение) и Rubedo (краснение, синтез противоположностей) — преломились в психоанализе?

Есть еще, кстати, и четвертая стадия, «желтая», цинтринитас, довольно любопытная хотя бы потому, что менее очевидная, о ней часто забывают, а знатоки как раз ценят.

Да, известно, что Юнг скупал латинские фолианты, составлял собственный лексикон, пытался взломать шифры, а коллеги могли крутить пальцем у виска (хотя при швейцарской сдержанности жест сей несколько агрессивный), потому что принимали алхимиков в лучшем случае за неудавшихся химиков. Юнг же прочитал их как невольных психологов, ибо алхимик, не имея ни малейшего понятия о структуре вещества, проецировал в темную бездну реторты содержание собственного бессознательного. Работая со свинцом, адепт работал над собой — чем не терапия? Opus был психологией, записанной на языке металлов. Есть еще мысль (об этом говорят реже), что алхимия для Юнга стала компенсаторным подпольем христианства. Подполье приютило все вытесненное жесткой официальной доктриной — материю, хтоническое, женское, проблему зла.

Были и более критические оценки. Так, Вадим Рабинович в своей книге «Алхимия как феномен средневековой культуры», создавший в советские годы (!) одну из лучших историй алхимии, нападал на Юнга за то, что он многое позаимствовал у алхимии, духовного учения, для своих материалистических по природе своей наработок. Это, возможно, слишком сильная «предъява», но одно точно: Юнг стал говорить о человеке не как об объекте обособленном, но как о связанном с прошлым — не в последнюю очередь с подачи тех древних знаний, что он изучал.

А можно ли сказать, что пациент на сеансе терапии проходит тот же путь, что и средневековый алхимик у своего тигля?

Мы должны признать, что сами алхимики не знали линейной лестницы. Opus движется через circulatio и iteratio. А стадии, подчеркивал Юнг, возвращаются по спирали. Nigredo — распад персоны, встреча с тенью, меланхолия под знаком Сатурна. Mortificatio — нечто в человеке должно умереть — и порядочный анализ начинается с распада и гниения. Состояние серебряного, бескровного Albedo — это работа с анимой, рассветная ясность рефлексии. Rubedo — возвращение крови и солнца, алхимическая свадьба, «наше золото – не золото толпы», в переносе на терапию — целостность, включающая свинец. А не «улучшенная версия себя» и прочее «проживание лучшей жизни» у коучей.

Проходит ли пациент путь адепта? Отчасти да, но и нет. Да, потому что Юнг построил позднюю теорию переноса на гравюрах Rosarium Philosophorum, где король и королева в купели — психики врача и пациента — смешиваются, и при должной реакции оба преображаются. Кабинет аналитика как запечатанный сосуд Vas Hermeticum, а конфиденциальность — та самая печать Гермеса, без которой тонкие эфиры улетучатся. Но у алхимика было слово Божье, и нигредо он проходил без страховки, Юнг же поместил в реторту второго человека, и это и есть настоящая терапевтическая новация.

Подбросим же три уголька в тигель нашей беседы. Первый: «Психология и алхимия» построена на реальной серии из сновидений анонимного пациента (это был Вольфганг Паули, нобелевский физик), серьезная попытка unus mundus, на стыке архетипа и квантовой физики. 

Второй: Юнг погружается в алхимию в тридцатые годы — разгар коллективного нигредо в Европе, его эссе «Вотан» о психической эпидемии, и послевоенное «я знаю, что демоны существуют» — это, в сущности, диагноз, putrefactio, не нашедшая альбедо, одержимость без сосуда и печати.

И третий. Выбрав в итоге наследие Парацельса, а не Гельмгольца, и растворяя историю в вечном символе, Юнг обеспечил себе вечное подозрение в оккультизме, скрывать которое не станем и мы. Алхимики совершали ошибку конкретизма, принимая психику за материю, нынешние поступают ровно наоборот — принимая матрицу за готовый образ. Ошибка неизменна, меняется лишь вектор между ретортой и тестом MBTI, и Юнг с курительной трубкой стоит посередине. Как он сказал в ответ на вопрос интервьюера ВВС о том, верит ли он в Бога, — «мне не нужно верить, я знаю».