«Удобный Толстой никому не нужен». Как потомки Льва Николаевича относятся к сложному прадеду
О чем беседуют современные Толстые за семейным столом, когда собираются вместе? Насколько для вас вообще важна эта фамильная идентичность в повседневной жизни?
В повседневной жизни мы точно не беседуем о Льве Николаевиче Толстом и о какой-то особой важности нашей фамилии. Мы абсолютно нормальные, обычные люди и в быту разговариваем о том, что нас волнует прямо сейчас. У нас большая семья, поэтому мы часто собираемся на дни рождения, праздники или другие семейные события. Нам всегда есть о чем поговорить — общаемся друг о друге, о семье, о каких-то общих делах, но уж точно не на «высокие материи».
Имя Толстого совсем не всплывает в домашних разговорах?
Как-то не принято. Исключение — если мы обсуждаем рабочие проекты. Например, подготовку к театральному фестивалю «Толстой» или к другим литературным событиям, которые делаем вместе. Там да: мы подбираем задания для Школы литературной критики или Школы кинокритики, связанные с творчеством Льва Николаевича, отсматриваем спектакли для фестиваля или фильмы для нашего киноклуба. В профессиональной жизни мы тесно связаны с наследием Толстого. А в повседневной — мы просто веселые люди, которые общаются на самые разные темы.
Толстой в Хамовниках — это же сплошной сгусток противоречий. Человек проклинает городскую цивилизацию, ругает деньги и богатство, но при этом покупает огромную деревянную усадьбу с большим садом в центре Москвы. Как вы для себя это объясняете? Это тоже было формой побега от семьи — или, наоборот, рвением к семье?
Ни о каком побеге речь не шла. Лев Николаевич искренне любил своих близких. Он понимал, что дети выросли, им нужно учиться, а дочерям — выходить в свет. Они жили в Тульской губернии, в деревне Ясная Поляна. Старшие дети — Сергей, Татьяна, Илья — уже повзрослели. Мальчикам требовалось образование, девочкам — светское общество.
Толстой не был эгоистом, он думал о семье и понимал, что на какое-то время им необходимо пристанище в Москве. Он сам искал и выбирал место, где было бы комфортно и его близким, и ему самому. Поскольку Толстой любил природу, он искал угол, чем-то похожий на Ясную Поляну, — с садом и зеленью. В итоге он нашел этот дом в Хамовниках и обустроил там жизнь для всей семьи.
Сейчас усадьба в Хамовниках и Ясная Поляна участвуют в фестивале «Усадьбы Москвы». Давайте представим: из дверей дома в Хамовниках выходит сам Лев Николаевич, а у него во дворе — фестивальная суета, лекции, экскурсии... Он бы всех прогнал или пошел бы со всеми пить чай? Можно ли вообще примирить суровый аскетизм позднего Толстого с легким и праздничным форматом городского фестиваля?
Думаю, ни того, ни другого не произошло бы. Прогонять он точно никого бы не стал — это не в его правилах и не в его характере. Присоединиться — возможно, и не присоединился бы, если бы чувствовал, что ему нужно уединение для работы и размышлений.
Но самой этой атмосфере он бы совершенно не удивился. Когда Толстые жили в Хамовниках, к детям постоянно приходили сверстники, друзья и знакомые.
В доме регулярно бывали писатели, поэты, музыканты, устраивались концерты и театральные представления. В чем-то Лев Николаевич принимал участие, от чего-то немного отстранялся. И в Ясной Поляне, и в Хамовниках всегда было полно гостей, в том числе людей творческих, которые читали свои произведения, играли музыку или ставили спектакли. Так что Толстой бы точно не удивился. В чем-то он поучаствовал бы сам, а от чего-то аккуратно ушел бы в сторонку, старательно не мешая другим — и чтобы не мешали ему.
Толстого запрещали при царе, отлучали от церкви, советская власть аккуратно обходила его религиозные и философские воззрения. Вы сами как потомок никогда не ловили себя на мысли, что его поздняя философия — та же анархистская концепция — может быть опасна для неподготовленного читателя? И как вы вообще относитесь к попыткам «фильтровать» его наследие?
Я бы не назвал его взгляды анархистскими — это слишком поверхностная оценка. Толстой гораздо глубже, чем анархизм, нигилизм или простое отрицание. Он созидателен и всегда стремился строить, а не разрушать. На мой взгляд, понятие «анархизм» к нему вообще малоприменимо.
Толстой во всей своей полноте никогда не будет удобен никакой государственной власти и никакому политическому устройству — ни большевикам, ни кому-либо еще. Он критично смотрит на мир, на власть, на государство, на войну и военную службу, на навязывание религиозных догм. Он свободен. А свободный человек почти всегда неудобен для власти.
Толстой такой, какой он есть, и его нужно принимать целиком. Власть, конечно, может брать из его наследия то, что ей выгодно, а неудобное — прятать. Но чтобы по-настоящему понять Толстого, его необходимо знать во всей его полноте.
По произведениям Толстого постоянно снимают кино и ставят спектакли — от классических экранизаций до весьма смелых экспериментов. Когда вы сталкиваетесь с очередной радикальной режиссерской трактовкой, реагируете спокойно, или излишняя фантазия постановщиков может вас раздражать?
Я лично отношусь к этому абсолютно спокойно. Во-первых, сам Лев Николаевич в свое время официально отказался от авторских прав и разрешил печатать свои произведения и ставить их на сцене или в кино любому желающему. Пожалуйста, каждый человек вправе использовать толстовские тексты в своих творческих замыслах.
Мне бывает досадно лишь в тех случаях, когда его произведения пытаются опошлить. Толстой точно не был пошлым человеком и пошлым писателем. Если работа сделана талантливо — пусть даже это далекое от канона прочтение — что ж, давайте посмотрим на Толстого и под таким углом. Я против только того, чтобы его имя использовали для деструктивных, а главное — фальшивых и пошлых вещей. Во всех остальных случаях любой может взять его текст и переосмыслить по-своему.
Массовая культура сводит образ Толстого к штампу: в нем принято видеть какого-то бескомпромиссного радикала, сурового дедушку, который всех учит жить. Какая часть его личности или взглядов сегодня искажается сильнее всего? Что в нем настоящем мы чаще всего упускаем?
Толстой прожил долгую жизнь — 82 года. А тот седой старик с бородой, которого нам обычно показывает кино и театр, — это лишь ее маленький, финальный отрезок. Мне интересен весь Толстой: и маленький мальчик, рано потерявший родителей, и молодой человек, который ищет свое место в мире и выстраивает собственную личность — с помощью братьев, сестры, тетушек.
Чтобы по-настоящему понять Толстого, нужно знать, какой огромный путь он прошел перед тем, как стать сначала автором «Войны и мира» и «Анны Карениной», а затем — поздним мыслителем со своими особыми религиозно-философскими взглядами. Нельзя вырвать один фрагмент из жизни человека и по нему судить о нем целиком. Потрудитесь узнать его жизнь во всей полноте, полюбите его — и тогда вы поймете, почему он так менялся и как развивались его взгляды.
Почти всех нас в десятом классе заставляли читать четыре тома «Войны и мира». И для многих это стало реальной травмой, после которой к книге боятся прикоснуться десятилетиями. Как стоило бы преподавать Толстого в школе? И каким его вещам точно не место в школьной программе?
С одной стороны, чтение «Войны и мира» в девятом-десятом классе — действительно суровое испытание. Но с другой стороны — а когда еще человек придет к этой книге? Школа дает хотя бы возможность с ней познакомиться. Если вы не идете дальше в гуманитарное образование — на филфак или журналистику, — то вряд ли столкнетесь с этим текстом в студенческие годы. А потом начинается взрослая жизнь: работа, семья, быт. Какой процент людей добровольно возьмет четырехтомник «Войны и мира» и прочитает его в том возрасте, когда он осмысляется глубже всего — скажем, в 35-40 лет? Ничтожно малый. Школьная программа дает практически каждому человеку в нашей стране шанс хотя бы прикоснуться к этому произведению. Иначе такой возможности может не быть вовсе.
Если говорить о том, с чего лучше начинать знакомство в школе, я бы предложил повести вроде «Казаков». Это небольшое, очень романтичное, поэтичное произведение, оно легко читается. Через него можно искренне полюбить героев и слог самого Толстого, а уже потом прийти к более масштабным романам.
Толстой уникален тем, что писал абсолютно для любого возраста. У него есть вещи для самых маленьких детей — например, рассказы про Филипка, есть тексты для подростков и молодежи — трилогия «Детство», «Отрочество», «Юность», и есть вещи для людей преклонных лет, предчувствующих свой уход, как «Смерть Ивана Ильича». Внимательный читатель найдет у Толстого что-то свое на любом этапе жизни.
А что касается «Войны и мира» в школе — пусть ребята читают роман даже фрагментарно: девочки — про балы и личные переживания героев, мальчики — про сражения и военную стратегию. Главное, чтобы произошло первое знакомство с текстом, а со временем они, возможно, вернутся к нему и перечитают заново.
Если представить, что у вас появится возможность перенестись в XIX век и оказаться в Хамовниках за большим обеденным столом, где собралась вся семья… О чем бы вы спросили Льва Николаевича — как потомок, как директор его музея и просто как человек? Есть ли у вас вопросы к нему, которые так и остались открытыми?
Все зависит от того, в каком возрасте я бы туда попал. Если бы я оказался за этим столом прямо сейчас, когда мне самому уже скоро 64 года, думаю, это был бы разговор на равных — о смысле жизни и о каких-то самых важных для нас обоих вещах.
Если бы я попал туда раньше — в возрасте моих детей или особенно внуков, — я бы скорее просто знал свое место и с увлечением слушал, о чем мудром говорят старшие. В этом доме ведь бывали удивительные люди! Можно было бы наслаждаться пением Шаляпина или игрой Рахманинова, спорами об искусстве с Репиным и Ге или тихими разговорами о литературе с Чеховым, Буниным и Куприным.
Что касается личных вопросов к Льву Николаевичу… Они есть, но это очень интимные вещи, о которых я бы не хотел говорить публично. Наедине я бы поговорил с ним о его отношениях с Софьей Андреевной, о роли Черткова в его судьбе и об том трагическом позднем периоде жизни, когда общению с самыми близкими людьми Лев Николаевич вдруг предпочел своих последователей.
Беседовал Алексей Черников