Что подростки рассказывают взрослым, которые их не осуждают
В чём основная идея вашей выставки?
Выставка основана на глубинных интервью с подростками из разных социальных условий. Идея в том, чтобы поговорить их голосами с другими подростками и взрослыми. Там нет моих мыслей, моих слов.
Но вы всё же работали над драматургией — в том числе выбирали героев. Как это происходило?
Тут скорее подростки меня выбрали, чем я их. По какому-то стечению обстоятельств, знакомств и просьб. А моя основная работа заключалась в бережной интерпретации услышанного.
Сначала я общалась с ребятами, которые живут в индустриальном районе Череповца. Они как из «Слова пацана» — живут по тем законам.
Их было очень страшно подвести. Могли бы быть большие проблемы, если бы мы что-то рассказали прямым текстом. Поэтому мы вынуждены были обезличивать, переносить в образы, но при этом делать так, чтобы это выглядело правдиво, чтобы люди поверили в эти истории.
С ними было тяжело работать?
Конечно, потому что был риск, что они вообще ничего не скажут. Там потребовалось, наверное, всё моё умение выстраивать контакт.
С одним парнем мы вышли на такой уровень доверия, что даже уже без записи на улице он продолжил мне рассказывать. А потом говорит: «Я вообще не ожидал, что расскажу тебе это, потому что я никому этого не рассказываю». И тут уже у меня потекли слёзы.
Это были в том числе истории, связанные с абьюзом в семье?
Да. Это были истории с трагедиями, случившимися в семье, которые очень сложно переживаются. О многом я не могу рассказывать напрямую, потому что людей просто могут лишить родительских прав.
Представьте, например, обезличенного парня, которого, предположим, мама бьёт. Ему не раз предлагали: «Так нельзя жить, это невыносимо, давай мы всё-таки договоримся...» А он говорит: «Ну она же бывает весёлой иногда. С ней иногда так весело».
Вот вам и ответ. Парадокс в том, что ребёнок будет любить свою маму любой.
Но была и вторая группа опрашиваемых — совсем другая?
После череповецких ребят мне показалось, что выходит очень однобокий взгляд на подростков. Тогда я начала работать с одарёнными подростками. Это победители всех на свете олимпиад — люди очень целеустремлённые, упорные, умные, которые умеют рассуждать на сложные темы.
И тем не менее неожиданно оказалось, что между теми подростками и этими очень много общего. Неважно, мама пьёт или много работает: все подростки хотят быть понятыми, хотят, чтобы над ними не смеялись, чтобы их не обесценивали. Все сомневаются в себе, своей внешности. Ищут свой путь.
А образы выставки — самолёт, лошадка, лента «осторожно, хрупкое» и другие — возникли из слов самих подростков или это уже взрослое художественное прочтение?
И да, и нет. Это глуповато сейчас звучит, когда вы перечисляете: лошадка и так далее. На самом деле всё несколько сложнее.
Вот среди одарённых ребят есть парень, который мечтает стать авиаконструктором. Он настолько этим увлечён, что может 11 часов не вставать из-за стола и проектировать, печатать на 3D-принтере самолёты. Сейчас, когда ему 16 лет, он продирается сквозь учебники по сопромату третьего курса. И ему не с кем об этом поговорить. У него нет собеседников, то есть он одинок в этом своём стремлении.
И, конечно, мы взяли для фотографий самолёты: от бумажного самолётика как образа — к самолёту в небе как сбывшейся мечте. Здесь герой сам подсказал мне художественную интерпретацию.
Вы говорили, что иногда фраза 15-летнего подростка делает с тобой гораздо больше, чем 20 страниц экспертного текста. Можете привести примеры таких фраз?
Одна девушка, победительница всех на свете олимпиад, в интервью произнесла такую фразу: «Если бы вы знали, сколько раз я проигрывала, вы бы расплакались».
Или фраза от девушки, у которой была история с причинением себе вреда: «Я до сих пор помню про каждую линию. Из-за кого, из-за чего она была сделана». Хотя этому человеку уже 20 лет.
И первая реакция взрослого на то же причинение себе вреда будет: «Вы что, сумасшедшие? Почему вы это делаете? Вы же больные, лечить вас надо». Но если внимательно послушать такого подростка, он объясняет, почему это происходит, что в тот момент он не нашёл другого способа справиться со своей эмоциональной болью. И это оказывается целой системой внутренних тупиков и внешних обстоятельств.
В тот момент рядом не оказалось ни другого человека, ни какой-то книги, цитаты — ничего, на что можно было бы опереться. Такие темы мы тоже поднимаем — бережно, без тыканья пальцем. На выставке нет места никакому осуждению.
В материалах о выставке сказано, что она обращена в том числе ко взрослым, находящимся в тревоге: они могут заново увидеть себя через подростков. Но тяжёлые истории способны эту тревогу, наоборот, усилить. Почему выставка должна помочь с ней справиться?
По отзывам, которые я получала, по тому, что говорят мне люди, это такая обнимающая выставка.
Мне говорили люди, выходя с неё: «Вот сейчас первое, чего мне хочется, — пойти домой и обнять своего ребёнка. Спросить у него, как дела. Вдруг я что-то важное пропустил? Вдруг я чего-то не вижу?»
И это, наверное, единственный эффект от выставки, который мне хотелось бы видеть.
Какие ещё проблемы вы рассматривали через истории подростков?
Одиночество в разных его проявлениях.
То же «цифровое одиночество»: несмотря на то, что у нас огромное количество контактов в телефоне, с которыми мы можем мгновенно связаться, есть дефицит глубины отношений, глубины дружбы. Мы просто не успеваем на эту глубину опускаться.
Рассматривали также тему страхов. И, знаете, бывают такие неоднозначные страхи. Например, страх той же самой глубины. Причём даже той, что внутри у них. Одарённые ребята буквально говорили: «Я боюсь собственной глубины. Я боюсь перейти какую-то грань и не вернуться оттуда».
А какие страхи были у череповецких ребят?
Мы начинали работу с этими подростками для благотворительного фонда. А фонд занимается помощью, фандрайзингом, ему нужны деньги. И руководитель фонда столкнулась с тупиковой проблемой: если посмотреть на этих ребят, они все хорошо одеты, умные, красивые. И люди не понимали, зачем им помогать.
А на самом деле там просто всё спрятано. Например, однажды пришёл в фонд парень. Ему говорят: «Будешь обедать?» Он отвечает: «Нет, я просто посижу, потому что тут так хорошо, никто не орёт».
То есть у них есть свои проблемы, которые не видны, если не смотреть очень внимательно, а сами они не признаются в них. И поэтому мы постарались бережно показать их проблемы через такой формат выставки.
В своём тексте, приуроченном к выставке, вы много пишете об ощущениях и воспоминаниях, которые она способна вызывать в зрителях. А что из собственного подросткового возраста вспомнили вы?
Я вспомнила, как всё время в детстве меня сопровождало какое-то чувство вечной потерянности и вечного поиска. И у опрашиваемых подростков был похожий страх, который совпал с моим, — растерянность перед множеством возможностей.
На них давит груз «успешного успеха» из того же TikTok-мира. Тебе говорят: надо делать так или так, ты можешь сделать всё что угодно. И эта мысль как бешеная белка начинает крутиться в голове. И ты думаешь: «А кто я в этом мире?»
В самом названии «Осторожно, хрупкое» есть некоторое противоречие. Хрупкость обычно связывают с чем-то маленьким, беззащитным, тогда как подростки часто сами ведут себя агрессивно и вызывают ответную агрессию взрослых. Почему тогда они — это «хрупкое»?
Да преподносить-то они себя как угодно могут. Агрессия — защитная реакция.
Но если серьёзно, для меня хрупкость — не противоположность силе, это не слабость. Самые сильные люди — самые уязвимые, и им больше всего нужна поддержка. Это скорее про довольно сложную территорию, когда ты делаешь что-то в первый раз, когда сомневаешься.
На интервью одна девушка сказала мне, что это большое везение, когда рядом с тобой в этом возрасте окажется человек, который верит в тебя больше, чем ты сам в себя веришь. Который тебя своей верой в тебя поддержит, окажется больше твоих собственных страхов.
Это хрупкий период становления личности. И любой из нас может повлиять на это становление. Дети могут годами помнить какую-то даже случайно брошенную фразу. Это могут быть слова поддержки или, наоборот, оскорбительные слова, в которые ты поверил. И было бы здорово, если бы мы были осторожнее со словами и действиями по отношению к подросткам и к людям в целом.
При этом во всех рассказанных вами историях чувствуется большая потребность подростка во взрослом. Они вроде бы бегут от взрослых, защищаются от них, но одновременно взрослый может стать тем человеком, который поможет им куда-то выйти. Можно ли совместить эмпатию, принятие подростка с необходимостью всё-таки устанавливать границы и готовить его к взрослой жизни, которая далеко не всегда бережна?
Это самый главный вопрос. Вопрос из разряда «можно ли быть другом ребёнку?», из разряда «сейчас очень мягкое поколение, пусть оно о сложности пооботрётся».
Что тут сказать? Нужна грань. Я не сторонник вседозволенности, но я тем не менее сторонник дружбы.
И самое главное — хотя бы один раз заткнуться и послушать. Оставить себе свои советы и просто выслушать ребёнка. Может казаться, что он такую чушь несёт, а для него эта чушь сейчас важнее всего на свете.
Когда удаётся сократить дистанцию с подростком, разрушить барьер, он начинает тебе доверять. И тогда происходит чудо. Они этого очень хотят, но никогда вслух об этом не скажут.
