Человек и саксофон. Большое интервью с Игорем Бутманом

Вы выходите на сцену — полный зал. Начинаете играть. И вдруг что-то идет не так. Было такое?

Однажды во время концерта у меня из саксофона выпала подушка. В саксофоне же много дырок, и вот они закле­ены подушками. Может быть, от влажности или от солнца клей, который держал подушку, ослаб. И она вылетела, когда я играл. 

Слава богу, наш контрабасист увидел, как что-то выскочило из саксофона, и сообщил мне. Я ее поставил на место, но она не приклеилась. Поэтому мне пришлось каким-то образом идти вразрез со всем, к чему привык: старался не открывать этот клапан. Я доиграл свою партию, быстро вышел, нашел какой-то клей за кулисами и приклеил подушку. И так доиграл до конца.

Зритель замечает такие вещи? Кажется, что джаз — настолько не «рамочная» музыка, что исполнитель может что угодно менять, все решат, что так и надо.

Это можно, да. Но не тогда, когда инструмент вообще перестает играть. 

Да, это будет уже не джаз. Мы часто говорим о литературе, театре как о носителях культурного образа страны. А способна ли сегодня музыка быть вместилищем русской души? 

До того как человек научился заниматься театром, литературой и даже разговаривать, он уже что-то мычал, напевал — это была, так сказать, музыка. И звучал не только человек — звучала и природа. Птицы пели, животные ревели. Причем лучшую самку получал не тот самец, который был красивее других внешне, а тот, который издавал наиболее мелодичные «позывные». А ведь это всё связано с жизнью.

Уникальность музыки как вида искусства в том, что она нематериальна. Инструменты материальны, а сам звук невозможно потрогать. И конечно, в ней сохранены национальные коды. 

Музыка каждого народа изначально имела свою, только ему свойственную интонацию, или так называемый лад. У нас есть русский лад, русские инструменты — свирели, дудочки, струнные. Есть русское многоголосие, которое отличается от грузинского или африканского. 

Есть ли в России какое-то особое отношение к профессии музыканта? 

Хороший музыкант всегда вызывает у собеседников чувство уважения и восторга. Даже если у вас какая-то дворовая компания и ты немножко играешь на гитаре — уже будешь первым парнем на деревне. Такая же схема работает дальше, только в среде профессионалов: ты должен быть мастером своего инструмента, чтобы заслужить уважение. Но мне кажется, что так во всех странах.

А если мы возьмем отношение самих музыкантов к собственной профессии?

В нашей стране симфонические музыканты обладают поистине высоким уровнем. Они отдают своей профессии уйму времени ради совершенства. Даже просто попасть в один из государственных симфонических оркестров по-настоящему сложно. Надо быть действительно очень образованным и хорошим музыкантом. 

Что касается музыки эстрадной — есть артисты, которые освоили какие-то азы, но начинают выступать, считают, что у них есть материал. Они, конечно, ошибаются. А вот в США, к примеру, инструменталисты в целом обладают более высоким профессионализмом. Возьмем саксофонистов: если в США каждый саксофонист профессионально играет еще и на флейте, то наши саксофонисты очень редко умеют играть на дополнительном инструменте.

А в джазовом оркестре музыкант обязан играть на трех инструментах: саксофоне, флейте и кларнете либо бас-кларнете. У них это обязательно — а у нас нет. Даже некоторые хорошие наши саксофонисты не считают это нужным. В Штатах же все равно, кто там что считает, — это обязательное условие, чтобы попасть в нормальный оркестр. Я жалею, что в свое время перестал играть на кларнете, взявшись за саксофон, поэтому сейчас наверстываю упущенное. 

Сегодня один и тот же музыкант может играть Рахманинова и участвовать в джазовом фестивале. Это признак универсальности музыкантов или следствие того, что границы слишком размылись? 

Действительно, есть академические музыканты, которые на протяжении многих лет представляют концерты, связанные с джазовой музыкой. Вот Денис Мацуев. Если раньше он говорил, что балуется джазом, то сейчас баловство уже закончилось. Он исполняет его серьезно.

Для профессионального музыканта, в принципе, не должно быть разницы — играть классическую музыку или джаз. Да, в джазе есть свои моменты в плане артикуляции, акцентов. Или вот, скажем, синкопа. Но синкопу придумали не джазисты, а классики. 

Вам кто-нибудь нравится из современной русской музыки за пределами джаза? Может быть, среди рэперов?

Честно говоря, мне просто не хватает на все это времени. Радио я практически не слушаю, пластинки не покупаю. Так что особо ни с кем не знаком. 

Мне нравится L’One — артист совсем другого направления, но я о нем узнал благодаря его редким джазовым программам. Или вот Алексей Архиповский — он виртуозно играет на балалайке, у него просто безграничные тембры. Мой сын занимается битами — вот он ближе ко всему этому.

Зато я люблю иногда добавить современности в классические произведения. Допустим, у нас есть композиция на музыку Бородина. Когда мы ее однажды играли, неожиданно для себя захотели добавить перчинки и поменять ритм в концовке. Получилось даже что-то в эстетике хип-хопа. И потом мы уже не стали возвращаться к оригинальному варианту.

Как вы вообще решили заниматься джазом? Насколько я понимаю, эта музыка в советское время была не в почете…  

Это большое преувеличение. Когда я начал заниматься джазом, в музыкальных училищах, некоторых консерваториях и институтах культуры как раз открывались джазовые отделения. Появлялись ансамбли, хотя многие музыканты продолжали работать в эстрадных оркестрах. 

Даже оркестр Олега Лундстрема, один из лучших джазовых оркестров того времени, официально назывался эстрадным. Наряду с джазовыми номерами в его программах выступали певцы, певицы, жонглеры. Там работали Алла Пугачева и Ирина Понаровская. То, что за рубежом называли популярной музыкой, у нас относили к эстраде, и далеко не всё в ней было джазом. Например, песни Леонида Утесова сами по себе не всегда джазовые, но их можно сделать такими благодаря аранжировке. 

Скажу так: отношение к джазу было противоречивым. Его не принимали не только чиновники, но и некоторые музыканты с классическим образованием. Плюс шла холодная война, джаз, конечно, связывали с Америкой, а профессиональные конфликты и зависть иногда получали политическую окраску. При этом джазменами называли себя люди, которые не особенно развивали свое мастерство, что тоже размывало суть понятия. 

Но постепенно появились официальные профессиональные коллективы: «Аллегро», «Каданс», «Мелодия», трио Леонида Чижика, ансамбли Игоря Бриля, Давида Голощекина, Алексея Козлова. Их было немного, но они существовали.

Я слушал советские и американские пластинки, снимал соло, расспрашивал пианистов об аккордах, потому что системного джазового образования почти не было. Были отдельные выдающиеся преподаватели и музыканты, например Геннадий Гольштейн и Александр Осейчук, которые могли дать необходимые знания.

В ансамбле Голощекина вы ведь успели поработать?

Да, в Ленинграде я попал в его ансамбль и проработал там три года, а затем меня пригласили в оркестр Олега Лундстрема. Это был государственный коллектив, который гастролировал по всей стране и выезжал за рубеж. Через год мне пришлось уйти: вышел указ, запрещавший людям без московской прописки работать в московском оркестре. Позже я все-таки получил прописку и вернулся.

А свой ансамбль вы не могли создать?

Это могло стать следующим шагом, но я тогда даже не представлял, что можно прийти в Москонцерт и предложить свой коллектив.

Почему вы решили уехать из СССР? 

Потому что хотел играть с лучшими музыкантами и строить мировую карьеру. И отъезд из Советского Союза был единственным способом сделать это. С оркестром Олега Лундстрема я успел съездить в Германию, но перед следующей поездкой в Югославию мне уже не дали паспорт.

Обидно.

Никакой обиды у меня не было. Дело же было не в творческой несвободе: внутри музыки я чувствовал себя свободным.

Но вот американские музыканты пригласили меня выступить за рубежом. Гэри Бёртон предложил мне полную стипендию в Berklee College of Music и даже пытался договориться с советским Министерством культуры, чтобы меня отпустили учиться. Но, конечно, никакого джазового музыканта к какому-то там Гэри Бёртону из Америки учиться не отправят. 

Именно поэтому я уехал. Я был молод, хорошо играл, у меня были силы и амбиции. Многие музыканты постарше уже работали в ресторанах, обзавелись семьями и осели, а мне хотелось двигаться дальше.

То есть вы уехали ради профессиональной реализации?

Да, ради амбиций и реализации. Я и коммунизм не собирался строить, и бороться с ним в мои планы не входило. Просто хотелось получить документы, остаться советским гражданином, но выступать и путешествовать по всему миру.

В Америке я понял, насколько много там выдающихся музыкантов. Некоторые были моими кумирами, другие оставались почти неизвестными в Советском Союзе, хотя играли великолепно. И все они находились буквально на одном клочке земли. Становилось ясно: 

чтобы чего-то добиться, нужно очень много работать. И быть там.

Вы сталкивались с враждебностью в США?

Я как-то подрался с одним американцем, с которым мы играли в хоккей, причем в одной команде. Это произошло на тренировке. Я его спрашиваю: «Почему ты меня все время цепляешь?» А он отвечает: «Ты коммунист». Я говорю: «Я не коммунист. Я же переехал в Америку. Мне здесь всё очень нравится». А он: «Нет. Вы, русские, все коммунисты». 

Этот парень дальше своего городка Уотертауна никуда не выезжал, так что был очень подвержен американской пропаганде. А в основном я общался с нормальными людьми, они были ко мне дружелюбны. 

Америка дала мне новый стимул. Если в России я боролся сам с собой и со знаменитыми пластинками — это были мои единственные конкуренты, то здесь мне нужно было конкурировать с живыми людьми, некоторые были даже моложе меня.

Современному российскому джазовому музыканту важна связь с Америкой?

Конечно. Понятно, что сейчас есть сложности, но всё упирается скорее в логистику: например, стало сложнее получить визу. Но в России музыкантам никто не запрещает уезжать учиться в Европу или Америку. Многие поступают в учебные заведения Нью-Йорка, Бостона и других городов, просто оплачивают поездку и обучение самостоятельно.

Дальше возникают юридические сложности: сначала нужна студенческая виза, затем — рабочая. Не всем удается оформить необходимые документы. Многие возвращаются в Россию, где у них больше возможностей выступать. При этом, живя здесь, можно получать ангажементы по всему миру.

Тебе не надо проходить худсовет, не надо рассказывать, что в Югославии шесть республик. А ведь раньше это надо было выучить, знать, какой парламент в стране, куда хочешь полететь. Потом прийти в Москонцерт и рассказать всё, что знаешь. С одной стороны, это хорошо для общей эрудиции. Но довольно странное условие выезда за границу.

27 октября в Большом Кремлевском дворце пройдет гала-концерт к вашему юбилею. Какая будет программа?

Будет много гостей, которые давно со мной на сцене и участвовали в концертах к 50- и 60-летию. Выступят Сергей Мазаев, Лариса Долина, Валерий Сюткин — нас связывает многолетняя дружба и большой совместный репертуар, из которого мы возьмем самое лучшее, а может быть, придумаем что-то новое. Недавно я записал композицию с SHAMAN, его тоже пригласил — подготовим несколько необычных номеров. Надеюсь, приедут и мои друзья-инструменталисты из-за рубежа. Это праздник: в Кремле снова будет звучать джаз, причем на самом высоком уровне.

Кого из современников вы можете назвать человеком эпохи? 

Когда я создал оркестр, его репертуар во многом определили два музыканта, которым я доверяю, — Виталий Долгов и Николай Левиновский. Они написали множество оркестровок и аранжировок на мои композиции. Их я безусловно считаю людьми эпохи.

Еще человеком эпохи я считаю Геннадия Гольштейна — выдающегося саксофониста и педагога, воспитавшего в Училище имени Мусоргского множество прекрасных музыкантов. Мы часто спорим о музыке и политике, но для меня он остается удивительным человеком.

Человеком эпохи в контексте современности можно назвать Олега Аккуратова — уникально одаренного пианиста, настоящего музыкального феномена. Конечно, есть и зарубежные мастера, на которых я ориентировался всю жизнь: Херби Хэнкок, Чик Кориа, Уинтон Марсалис — мой близкий друг и соратник. 

Для меня люди эпохи — это музыканты, которые благодаря своему мастерству и полной преданности делу двигают искусство вперед.

Беседовал: Илья Склярский