Шум времени. Алексей Учитель о Шостаковиче, Мандельштаме и Юре Борисове

У несостоявшегося футбольного тренера обязан спросить: как вам чемпионат мира?

Я не весь, конечно, смотрел, но болел за сборную Франции. Ну, до полуфинала (смеётся). В финале — за испанцев.

Кстати, Шостакович болел за «Динамо». С 1930-х годов вёл все таблицы, все результаты матчей записывал. Страстным болельщиком был — до самого последнего момента. На эту тему есть книга Дмитрия Брагинского «Шостакович и футбол. Территория свободы». Для Шостаковича футбол был своего рода отдушиной: его всегда сажали на так называемую элитную трибуну, где сидели большие начальники, и он нередко кричал на них, когда был недоволен игрой. В одной из версий сценария у нас даже был такой эпизод, но до финального драфта он не дошёл.

Ваша новая картина «Шум времени» — не байопик о Шостаковиче и даже не экранизация одноимённой книги Джулиана Барнса…

Да, мне просто очень понравилось название «Шум времени», оно удивительно точное для нашего фильма. Его же на самом деле придумал не Барнс, а…

...Мандельштам.

Абсолютно верно, он так назвал свою книгу воспоминаний. Так что наш фильм — не экранизация произведения Барнса, хотя название может запутать тех, кто его читал или хотя бы о нём слышал. У нас история немного другая. Действие первой половины фильма разворачивается в 1930-е годы: перед нами молодой Шостакович, его стремительный взлёт, абсолютное счастье и первый удар. Дальше резкий переход в 1970-е — знаменитая последняя поездка в США. Затем мы переносимся в конец 1940-х, оттуда снова возвращаемся в 1970-е… История выстраивается не по хронологии, а по внутренней логике памяти.

Почти «Оппенгеймер»!

Мне изначально не хотелось снимать классический байопик, поэтому мы сделали, как я уже не раз говорил, притчу о гении. Я понимал, что будут сложности с наследниками, но прав на имя Шостаковича семья не имеет. А вот на его музыку — да.

В любом исполнении?

В любом. Права действуют 70 лет после смерти автора. В нашем случае — почти до 2050 года.

И что тогда будет звучать в фильме?

Наша оригинальная музыка.

Мой большой товарищ и блестящий композитор Леонид Десятников, когда узнал, что родственники против, подсказал мне очень талантливого парня из Ростова-на-Дону, Антона Светличного. Леня и сам великолепный стилист, но он, к сожалению, уже много лет не работает в кино по разным причинам. В итоге с оркестром мы записали два варианта — Шостаковича и Светличного. И все музыканты, в том числе замечательный дирижёр Фёдор Леднев и композитор картины Юрий Красавин, были просто поражены, как здорово получилось у Антона. Я уже показывал фильм некоторым людям, и даже те из них, кто прекрасно знает музыку Шостаковича, отмечали, что всё звучит очень гармонично. Не «похоже», а именно подходящим для фильма образом.

Как выглядит такая «музыка по мотивам»?

Например, у нас будет композиция, отсылающая к песне «Родина слышит» Шостаковича, которую я очень люблю и даже использовал раньше в другом своём фильме. Антон написал свою версию, а наш поэт Богдан Королёк сочинил другие слова. Здесь, конечно, неприменимы категории «хуже» или «лучше», но результат действительно сильный.

Вы же слушали Шостаковича вживую?

Да, в Большом зале филармонии в Петербурге. Тогда ещё Ленинграде. Мне тогда было, кажется, 19 лет.

Каким вы его запомнили?

Довольно пожилым, хотя по нынешним меркам ему было не так много лет. У меня не было ощущения какого-то величия, если вы спрашиваете об этом. Это сейчас, когда я прочитал и увидел многое, его выступление вспоминается уже в совсем другом свете.

А сейчас вы ощущаете, что не просто так тогда «встретились»?

Я думаю, всё не просто так.

Даже это мимолётное совпадение было мне зачем-то нужно. И мой отец, режиссёр Ефим Учитель, пересекался с Дмитрием Дмитриевичем, хоть они и не работали вместе напрямую. Седьмая симфония звучит в отцовском фильме «Ленинградская битва». Да и других жизненных пересечений оказалось немало. Мне знакомы многие проблемы и кризисы, через которые проходил Шостакович. Конечно, у меня всё было помягче, но в каких-то вещах я его очень хорошо понимаю.

В интервью «Сеансу» вы рассказывали про один эпизод из жизни Шостаковича, когда у него случился сердечный приступ на вручении партийного билета…

Да, и это не единственный случай. В 1948 году ему неожиданно позвонил Сталин и поинтересовался, почему тот отказывается ехать на Конгресс мира в США. Когда Шостакович деликатно сослался на запрет своей музыки, Сталин сделал вид, что очень удивлён, и велел разобраться. На следующий день музыка Шостаковича была разрешена. Кстати, сын Шостаковича, Максим, когда услышал в трубке Сталина, вырывал у отца телефон и просил: «Дай послушать!»

И Шостакович поехал на конгресс?

Конечно, выступал там. Сохранилась даже хроника: какое-то немыслимое количество фотографов, журналистов, просто море людей. Шостакович читал по бумажке — говорил то, что от него требовалось, в том числе критиковал Стравинского. После выступления ему стало плохо: настолько он внутренне не принимал происходящее.

Вы посещали какие-то «места» Шостаковича?

В Репино, где находится Дом творчества композиторов, сохранился его коттедж. Он почти не тронут, но это не музей, там живут люди. Я часто приезжал туда к замечательному пианисту Алексею Гориболю, который меня консультировал по музыке и для этого фильма, и для многих других моих работ.

Там находится удивительный монумент: прямо перед этим коттеджем стоит огромная, непропорциональная по отношению ко всему, что есть вокруг, голова Шостаковича. Не могу сказать, что она как-то плохо сделана, просто в сочетании с местностью и этим скромным домиком впечатление незабываемое. Один из любимых учеников Шостаковича, кстати, снимал его на любительскую камеру в этом коттедже, я эти кадры видел. Там же стоит рояль, за которым сочинял Шостакович. Так что какие-то ощущения, конечно, собирал и таким образом.

Вы упоминали, что очень сложно было снимать сцену похорон Сергея Прокофьева: его тело, как известно, несли крышами, потому что они умерли со Сталиным в один день и на улицу было не выйти. А были ещё какие-то сцены, которые вам чисто физически было трудно снимать?

Все (смеётся). Потому что каждую сцену нужно снять на пределе своих возможностей — настолько хорошо, насколько способен в данный момент. Это вроде бы очевидная задача, но попробуйте этого добиться. С гробом, действительно, были тяжелейшие съёмки: это первая экранизация похорон Прокофьева вообще. Массовки позвали 500 человек, это было начало ноября, так что снимать мы могли до пяти вечера, дальше уже темнело. А что такое 500 человек массовки? Это минимум 25 гримёров, 25 костюмеров…

И сколько вы готовили сцену?

Сначала всех нужно было привезти.

Автобусы начинали приезжать в час ночи, в то же время выходила первая бригада гримёров. Те, кого привезли в час, к семи утра уже были готовы сниматься. Те, кто их гримировал, ложились спать до следующего дня, а их сменяли ещё 25 таких же гримёров, 25 таких же костюмеров. И вот когда мы с оператором Максимом Осадчим были уже готовы, полил проливной дождь. Мы это предвидели, на всю толпу надели голубые дождевики. Массовку специально одевали в тёмное, чтобы было ощущение чёрной массы, а тут она обернулась огромной голубой волной. Смотрелось это удивительно красиво, но время шло, а мы ещё ничего не сняли.

А снять нужно гениально!

Именно так. Мало того что самому нужно не запаниковать, так ещё и всю съёмочную группу убедить, что всё в порядке. И мы на самом деле хорошо справились: такой огромный фильм с невероятным количеством массовки сделали за 60 смен.

Какие ещё были трудности?

Этого ещё никому не рассказывал: мы снимали футбольную сцену. Необычную. 1948 год, по сюжету Шостаковича вместе с Прокофьевым в числе прочих музыкальных деятелей отправили в Дом композиторов в Иваново писать патриотическую музыку после сокрушительного постановления о формализме. И вот они там вдвоём против молодых композиторов играют в футбол. По всем прогнозам, небо должно было быть ясным, мы на это рассчитывали, но с утра стали собираться тучи и, как только мы приготовились к съёмкам, полил дождь…

Вам прямо везёт.

Не то слово. Интуиция мне подсказала, что сцену нужно полностью переделать: вместо того чтобы они в белой одежде играли под солнцем, мы этих двух гениев отправили под проливным дождём биться в грязи. Поставили ещё две дождевые установки. Получилось такое месиво. Вот это нужно было сообразить мгновенно. И я потом ни разу к этой сцене не возвращался, ни разу не думал: «Ёлки-палки, надо было солнца дождаться!»

А много было таких «спонтанностей»?

Немало. Мы, например, снимали вечеринку у Тухачевского, там были массовые танцы. Разработана эта сцена была, условно, на 200 кадров, а сняли мы её четырьмя. Этим решением я горжусь, потому что это не упрощение: наоборот, психологически намного сложнее столько всего уместить, и хореография сцены совсем другая, и актёрам нужно быть точнее, никому нигде не опоздать, чтобы возникло ощущение единого потока.

Ни о чём потом не жалели?

Был один момент, который мы упустили.

Тухачевского в фильме играет Данила Козловский, и я очень горжусь, что удалось его уговорить на небольшую, но очень значимую роль. Мне было важно создать образ не просто маршала, но ещё и мецената, покровителя искусств, как это было, между прочим, в действительности. Дане это удалось великолепно, но не в этом дело. На вечеринке он играет на скрипке, и это единственный раз за фильм, когда зрители-музыканты «не верят». Сыграл он блестяще, но тут мы кое-что «просмотрели»: смычком он водил правильно, а рука на грифе была неподвижна. Сейчас бьёмся над тем, чтобы это исправить.

Нейронкой?

Там сложнее: нужно сделать 3D-модель Дани, переместить его пальцы… Понятно, что это небольшая проблема, но лучше бы такого не допускать.

Одновременно с «Шумом времени» вы, если ничего не путаю, питчили сериал о последней дуэли Пушкина, но так его и не сняли. А почему?

Потому что вышли два других проекта: «Пророк» с Юрой Борисовым и «Натали и Александр» на «Первом канале». Поскольку один большой сериал про Пушкина уже был, мне дали понять, что «хватит». Хотя это совершенно потрясающий сценарий Арифа Алиева, который он написал за шесть лет до этого.

Это же какая-то детективная история?

По сути, да: император даёт следователю задание расследовать роковую дуэль Пушкина с Дантесом, разобраться в её истинных причинах.

Ариф блестяще сопоставляет факты, выявляет несостыковки и противоречия официальной версии. Это история позднего Пушкина, совершенно пронзительная. Думаю, смутило ещё, что Пушкин получился нестандартный. Но невероятно живой, похожий на каждого из нас в своих устремлениях: он хочет любви, признания, денег. И в то же время не похожий ни на кого, наделённый особым даром. Очень сильный проект.

А в «Пророке» вам Пушкин понравился?

Я признаю выбранную форму, это интересное жанровое решение, и такое кино, безусловно, может быть, но для меня оно просто не про Пушкина. Правильно, что играет там Юра Борисов, а в остальном… Я ведь, кстати, предлагал Борисову роль в «Шуме времени», только не главную.

И что, отказался?

Он мне позвонил и сказал: «Классный сценарий». Я ответил: «Давай встречаться». Встретились, и уже в разговоре я понял, что ему интересно сыграть Шостаковича. Пробы мы, конечно, провели, и он очень оригинально это сделал, но я понимал, что структура тела у него совсем другая.

Слишком мощный.

(Смеётся.) Ну да. Расстались мы замечательно: договорились, что в следующем проекте он у меня сыграет главную роль.

А есть уже следующий сценарий?

Есть два замысла. У Стругацких была ранняя вещь, называется «Малыш». Не читали? Это фантастика, но очень человечная. Это первый замысел. Второй — пока только в планах, но мне хочется сделать сериал о Булгакове. Мой любимый Цыганов, который сыграл у меня уже в четырёх картинах, недавно играл в «Мастере и Маргарите», так что это место пока вакантно. Но здесь мы только подступаемся, сценария ещё нет.

Но есть и третий замысел: недавно вас где-то поймали репортёры, и вы рассказали, что хотите сделать вторую «Прогулку». Точнее, снимать её будет ваш сын, Илья, а сниматься — ваша дочь Аня Пересильд и Ваня Дмитриенко.

(Смеётся.) Да, был такой бал Вани Дмитриенко по поводу его концерта в «Лужниках», и ко мне подскочила какая-то девочка. Я даже не запомнил, что ей ответил, а на следующий день это уже было во всех новостях.

Мне действительно очень много раз предлагали сделать вторую «Прогулку», чуть ли не каждый год, но я принципиально отказывался. А Илья вот захотел попробовать, и мы решили, что было бы интересно сделать такую историю. Окончательного сценария ещё нет, но появилась идея соединить Ваню и Аню. Играть они будут не самих себя, а совсем других персонажей. Хотя, мне кажется, здорово будет, если использовать песни Вани. Вот такая идея у нас родилась.

А концепция прежняя, «реальные полтора часа»?

Да, только гулять будут не по Петербургу, а по современной Москве.

Но ведь и Ваня, и Аня очень известные люди. Прикол «Прогулки» был в том, что это как будто вообще не игровое кино: молодые ребята гуляют по Питеру, а мы за ними подглядываем. Здесь такого эффекта добиться будет трудно.

Здесь будет другая история, но… Вопросов очень много (улыбается).

Надо проделать огромный путь — от замысла к конкретному сюжету. Илья изначально думал немного в другую сторону, и был даже написан сценарий, только там были две девушки и парень, как бы такая инверсия. Но в таком случае выше риск, что ничего не получится. С Ваней и Аней сложность в том, что они правда известные, и к ним всё равно нужен кто-то третий… Но потенциал здесь есть. Как я это на балу сказанул так смело? (Смеётся.)

Раньше от предложений снять вторую «Прогулку» вы отказывались. Почему решили согласиться теперь?

Мне кажется, прошло уже достаточно времени, чтобы попробовать ещё раз. Тем более что уже не я буду снимать, а Илья. Понятно, что всякие культовые фильмы трудно продолжать. Сколько было попыток переснять Гайдая, ещё какую-то советскую классику. Но всё равно пробуют — наверное, потому что оригинальных идей мало. И столько сказок снимают по той же причине.

Беседовал Егор Спесивцев

Стилист: Екатерина Марченко

Груминг: Ольга Глазунова