Повесть обманутой души. Чем плохи и чем интересны стихи Константина Симонова

Как дворянские корни и воспитание отчимом — полковником царской армии, ставшим советским военачальником — повлияли на характер Симонова и отношение к поэзии и власти?

Думаю, это предопределило «армейский» характер его жизни — от основного направления лирики до редакторского поведения, задало координаты. «Душа, искажённая послушанием», как с меткой звукописью выразился о нём Бенедикт Сарнов. В автобиографии Кирилл (Константин) Михайлович вспоминает о суровой атмосфере в семье. Склонность к жёсткому распорядку, несомненно, повлияла на него в дальнейшем. Кроме того, вы сами упомянули, что отчим сделал карьеру при двух режимах: здесь можно увидеть определённую рифму и с нашим героем, прижившимся и при Сталине, и при его оттепельном оппоненте. Современники вспоминают конформизм Симонова, сочетаемый с чувством собственного достоинства, офицерской выправкой и аристократическими манерами, с важностью публичного имиджа.

О первых шагах в литературе Симонов писал в контексте предопределённости творческого пути. И снова – военная тема. Для него значим тот факт, что в 1933 году, когда был основан Литературный институт (сам поэт поступил в 1934-м), «там, в Берлине, пришли к власти фашисты. И все учения первых наборов Литературного института были связаны с ощущением надвигающейся на нас войны с фашизмом. Это были годы, когда нельзя было думать о литературе и собственном пути в ней, не думая о том, что раньше или позже тебе, начинающему литератору, предстоит принять участие — ещё неизвестно как, пером или с винтовкой в руках, — в надвигающейся схватке с фашизмом».

Первое настоящее стихотворение, по его словам, он написал в 1937-м, тоже о войне — о гибели генерала Мате Залки на гражданской войне в Испании. Если помните, там, где «родные венгерские липы шумят над его головой». 1937-й… Естественно умолчание о том, что творилось в эти годы в собственной стране, — вызванное, думаю, не лицемерием, а наивностью молодого ещё человека и слепой любовью к вождю. Впереди — XX съезд, трагическое переосмысление личности Сталина.

Симонов в массовом сознании — исключительно поэт-фронтовик. Но с чего он начинал, как эволюционировал?

Прозаизация стиха, изначально взятая за основу, закономерно вела к созданию крупных эпических произведений. После 1964 года он всё меньше внимания уделял стихам и сам говорил о том, что военные эпопеи важнее. В конце жизни он оценивал свою лирику с предельной трезвостью и адекватностью самооценки: «У меня, честно говоря, нет ощущения, что есть поэзия Симонова. Есть некоторые более или менее популярные стихи. И есть стихи, которые я сам люблю. И есть несколько стихотворений, которые совмещают то и другое». Довольно неожиданное признание для официального писателя.

Но такое мучительное ощущение неподлинности вообще характерно для советских номенклатурных поэтов: с горечью оно выражено в строках Евгения Винокурова — «Мне грозный ангел лиры не вручал, / Рукоположен не был я в пророки». Многие из них понимали, что зафиксированный в рифму документальный опыт — это ещё не всё, что эстетическая истина — где-то вне, в плоскости «самиздатской» свободы. Или можно вспомнить Лебедева-Кумача, который как-то грустно и спокойно заметил: «Я считаю Пастернака крупнейшим поэтом. Сам он меня, должно быть, поэтом не считает».

Да и о «Жди меня…» его автор заметил: «Если бы его не написал я, то написал бы кто-то другой». Не думаю, что это простая скромность: скорее понимание отсутствия индивидуального голоса, отношение к своему творчеству как всеобщему, не вполне авторизованному. Вообще, такие откровения среди представителей массовой культуры — «мы знаем, что занимаемся не совсем искусством» — необыкновенно симпатичны.

Почему именно «Жди меня» стало главным текстом эпохи? Благодаря тому, что Симонову удалось соединить интимную заклинательную молитву и массовую пропагандистскую силу?

Сам Константин Михайлович невысоко отзывался именно об эстетических достоинствах этого стихотворения, говоря, что оно принесло «наибольшую пользу». Здесь характерно само слово «польза» — прагматика зарифмованного лозунга, «письма в стихах» (каким первоначально и был этот текст, обращённый к любимой женщине). Если говорить о его художественной структуре, то оно строится как раз на предельном попадании в нерв времени, убедительном рефрене (может быть, с избытком повторяющемся, но этот избыток, нагнетание и создают столь мощную заклинательность) и, к сожалению, на излишне навязчивой звукописи, которую я сегодня посоветовал бы «изгнать» из своих стихов любому молодому поэту: видя этот нажим на «ж», не морщиться невозможно.

Стихотворение и поныне поляризует читателей — на тех, кто предпочитает лирическую исповедь, и тех, для кого поэзия — сложноустроенное целое. Мне, очевидно, ближе второе. Но невозможно и не учитывать социокультурный контекст — об этом хорошо сказал Вознесенский, поэт совсем другого склада, в публичном ответе критику Адольфу Урбану: в определённые времена поэзия, как Золушка, вынуждена выполнять подённую работу. Похожая метафора «поэзии как Золушки» есть и в стихотворении Евтушенко, там она «стирает грязное бельё».

Симонов, по его словам, немного стеснялся интимности «Жди меня», и популярность этого стихотворения, которое он «писал для одного человека», с трудом, но побудила опубликовать его в газете. Я думаю, здесь не только желание быть «правильным», но и внутреннее соизмерение себя с соцреалистической «линейкой», с замыслами Сталина. Цикл «С тобой и без тебя», в который вошло стихотворение, первоначально имел подзаголовок «Из лирического дневника». Недаром и Сталин, как вспоминают, съёрничал по поводу тематической узости любовной лирики Симонова. Говорят, что это высказывание (опровергаемое, впрочем, сыном поэта) и спровоцировало травлю «организованной группой» в адрес стихотворения.

И всё же стихотворение ответило потребности сограждан, в том числе фронтовиков, в личном и доверительном разговоре, о чём писал Алексей Сурков: «Эта война нам подсказала: “Не ори, говори тише!”». Можно сказать, здесь Симонов, сам не желая того, всё же пошёл поперёк времени — и этим изменил характер военной лирики.

Стихотворение «Убей его!» — предельно прямолинейный текст. Но хорошая ли это поэзия — и поэзия ли вообще? Как сам Симонов относился к нему в поздние годы?

Художественные достоинства этой агитки скромны, но роль в движении советского народа на подвиг, возможно, огромна. Мне самому не близка любая лозунговость в стихах — и призывы к насилию тем более. Люблю слова Гандлевского: «…стихи — не орудие мести, а серебряной чести родник». Из фронтовых поэтов для меня ценнее Борис Слуцкий, описавший в стихах пленного немецкого солдата, которому — и его народу — «Гитлер выходит боком». Там, если помните, немец в силу открытого характера становится другом всей военной части, и автор-герой затем горько сожалеет о его гибели. Тут — не агитка: иная степень душевной нюансировки, сложность психологических взаимоотношений.

На мой взгляд, Симонов был прав, когда после войны заменил во всём стихотворении слово «немец» на слово «фашист». Говорят, и это он сделал под давлением обстоятельств. Измерять градации ненависти сложно, но всё же есть разница между негативным отношением к целому народу — и порицанием отдельных его представителей. В первом — существенный этический сбой.

Как Симонов пережил XX съезд КПСС?

С каким-то сочетанием спокойного достоинства и кричащей личной боли, которая прорывается, конечно, в стихах. Отрицая для себя стихи «Товарищ Сталин, слышишь ли ты нас?», он одновременно говорит о том, что «не стыдится», так как «чувствовал» их тогда и к тому же не знал о злодеяниях вождя. Однако нельзя не отметить типичное советское если не двоедушие, то двоемирие. С одной стороны — критика в адрес Сталина (и сложно сказать, чего тут больше — желания соответствовать конъюнктуре оттепельного времени или же глубинного переосмысления). С другой — возмущённое стихотворение, написанное весной 1956 года и найденное только в конце советской поры.

В нём он гневается на редактора, который требует «выстричь» из стихов опальное ныне имя покойного царедворца: «Но нам на плечи взвалено, / На всех нас, без изъятья, / “За Родину, за Сталина” / Разъять на два понятия».

Мне думается, что в Симонове имел место тяжёлый конфликт, и причины его лежат в психоаналитической плоскости: понимание «личной» роли Сталина, который для поэта был благодетелем, — и стремление к личному оправданию. И при этом — осознание событий во всей их сути, внутри «правды истории». Но оно затмевается невозможностью чувствовать себя «запятнанным», вынуждает к какому-то внутреннему раздвоению. Что-то проясняет концовка стихотворения — о несмываемых с себя пятнах, которые «пусть остаются повестью обманутой души». Желание не отречься от сделанных ошибок. Найдите этот текст — трудный и противоречивый документ оттепельной эпохи.

Симонов был одним из любимцев Сталина, шесть раз получал Сталинскую премию. Какими были их реальные взаимоотношения?

Игра в кошки-мышки. Сталину была свойственная такая умелая манипулятивность в отношении полезных ему писателей: Симонова он выбрал на роль сатрапа в силу его послушания, обласкивал, был личным редактором и даже соавтором его статей. Но когда было что не так — мог и публично пожурить. Обо всём этом Симонов рассказывает в своей мемуарной книге «Истории тяжёлая вода». Судя по всему, он обладал чувством непоколебимой правоты вождя: сегодня бы, наверное, сказали «стокгольмский синдром». У Шкловского есть замечательное высказывание о руке гильотинируемого, льнущей к щеке палача во время казни. Вот тут похожая психологическая амбивалентность.

Вообще, вся эта эпопея с бесконечными переписываниями произведений в угоду власти производит удручающее впечатление. Есть о чём поразмышлять и применительно к нынешнему времени. Но следствие конформизма — редкостная для XX века удачливость литературной и человеческой судьбы. Хотя и не всем сатрапам так повезло. Говорят, что Симонова Сталин любил. Не забудем, что ещё до стихотворения 1937 года одной из первых публикаций нашего героя стало «Письмо марийского народа товарищу Сталину», переведённое вместе с Долматовским.

Симонов занимал высшие посты в Союзе писателей и редакциях «Нового мира» и «Литературной газеты». Каким начальником он был?

О советском «начальничестве» Симонова остались противоречивые воспоминания. Если Зиновий Паперный в своих мемуарах создаёт фактически ролевую модель мудрого начальника — безупречно трудоголичного, в меру компромиссного, душой радеющего за каждого сотрудника, — то «в пандан» им стоит прочитать очерк Лидии Чуковской «Полгода в “Новом мире”» о работе с ним как с главным редактором. Даже зная вспыльчивость и бескомпромиссность Лидии Корнеевны, можно посочувствовать ей в попытках «пробить» в печать что-то живое (Заболоцкого, Пастернака, Ксению Некрасову), что, по её словам, не встречало радости Симонова. В конце концов они разругались на этой почве, но и в эмоциональном прощальном письме Чуковская заметила: «Верно, Вам было иначе нельзя». Думаю, он отлично чувствовал диапазон разрешённого — там, где мог, помогал, но в большинстве случаев старался не дразнить власть.

Какую роль он сыграл в судьбах коллег? Почему защищал Булгакова и Солженицына, а других травил?

У Сергея Чупринина есть меткая фраза: «В период “Оттепели” власть вела себя как шизофреник». Вот и у Симонова — сначала колебания вместе со сталинской линией партии, затем — вслед за Хрущёвым, который, как известно, быстро сменил милость на гнев в отношении писателей. Но и то, что сделал Константин Михайлович, будучи повторно назначен главредом «Нового мира», со счетов сбрасывать нельзя. 1956-й и последующие годы Оттепели — всё же не послевоенное время, когда они не сработались с Лидией Чуковской именно на почве «разрешённости». Здесь пределы допустимого были иными.

Давайте перечислим всё хорошее, сделанное им на общественных постах в разные годы, или хотя бы часть.

Пробил в печать «Мастера и Маргариту» (для возвращения Булгакова вообще сделал очень много). Хитрыми уловками отказался от публичного осуждения Солженицына. Опубликовал рассказы Зощенко — в том же 1946-м, после постановления, очевидно, пытаясь загладить вину, — и рассказ Платонова «Семья Ивановых». Впоследствии пытался — увы, неудачно, — дать дорогу прозе Мандельштама. И даже в 1968-м, когда маятник пошатнулся в иную сторону, уговаривал Твардовского — растерянного, обеспокоенного судьбой журнала, — не подписывать гнусную петицию о вторжении в Чехословакию. А в 1966-м отказался от предложения о реабилитации Сталина.

В театральной сфере тоже либеральничал, когда мог, помогал пробиваться «эзоповым» спектаклям. Помогал организовывать выставки художникам, от Пиросмани до Петрова-Водкина, как председатель общественного совета ЦДЛ. Список немаленьких геракловых подвигов можно продолжать очень долго.

Отдельно я бы отметил публикацию романа Владимира Дудинцева «Не хлебом единым», ставшего значимым предвестником Оттепели. Но и осудил его, когда разразилось общественное «негодование». В общем, всё как в притче: в хорошие времена люди хороши, в плохие – плохи…

А из самых болевых эпизодов конформизма?

Участие в травле Зощенко. Вспоминать об этом тяжело, особенно о том, как при попытке примирения Михаил Михайлович с презрением сбросил с плеча руку советского бонзы. И тем не менее что-то важное поймал Анатолий Рыбаков в своём «Романе-воспоминании»: «Знаменитым его сделала война, время, советское время, ему Симонов служил не менее ревностно, чем Софронов и Грибачев, но, в отличие от них, он был интеллигент, просвещенный царедворец, а не партийный монстр».

Неоднозначной остаётся история с Пастернаком: напрямую Симонов не участвовал в проработочной кампании, но где-то приходится читать, что инициировал известное письмо против «Доктора Живаго». Обо всём этом сложно сейчас выносить радикальные оценочные суждения, как и о его участии в сталинской кампании против критиков-космополитов, так как нам неизвестна близость дула, приставленного к виску. Полагаю, расстояние было теснейшим.

Одновременно заказывал разгромные статьи о Хлебникове и Грине Борису Яковлеву, заведующему отделом критики «Нового мира». И тем не менее, если измерять среднюю температуру по больнице, редакторская направленность Симонова представляется благородной.

В конечном счёте, чем остаётся интересен Симонов именно как автор или как культурный герой сегодня?

Постсоветское время сильно изменило литературную иерархию. Сейчас поэтическое дарование Симонова кажется скромным, набор изобразительных средств — небогатым, а метрических — крайне бедным. Есть у него «Опыт верлибра», где тот называет свободный стих бредовым «потоком сознания», что выдаёт его эстетический консерватизм. После концептуализма, Лианозовской школы, метареализма, как после Освенцима, — перефразируя известный риторический вопрос Теодора Адорно, — невозможно «прежнее» представление о поэзии, хотя, разумеется, наблюдаются попытки советского ресентимента.

Споры между теми, кто оценивает наше дело именно с точки зрения искусства, и апологетами «рассказа в стихах» всегда будут жёсткими. В этих дискуссиях роль текстов Симонова побочная, но всё равно важная, — проблематизация именно самой сути поэзии, возможность задаться вопросом о том, достаточно ли ей «прямолинейности». На мой взгляд, нет, но именно такая лирика выигрывает у читателя, став чем-то вроде популярных песен, фольклора, массового искусства.

Мне стихи Симонова с детства читала бабушка, и это не выбросишь из размышлений о собственной впечатлительности. Не скажу тут о «творческом» росте, но о какой-то эмпатии — точно. Стихотворение о генерале Матэ Залке я впервые прочитал в шесть лет и был глубоко тронут. В «читательском» смысле Симонов будет всегда победителем, его любовные стихи — это такая хорошая попса, которая охотно цитируется, всплывает в разговорах. «Пусть прокляну впоследствии / Твои черты лица, / Любовь к тебе — как бедствие, / И нет ему конца» — ну по-своему здорово же. На мой взгляд, в двух язвительных строках эту сущность масскульта выразил Владимир Гандельсман: «Так трогают только плохие / Внезапно стихи».

И в самом деле трогают.

Да. А пример «человека у власти» в условиях тоталитарного общества, который не опускается до садизма, но в периоды послаблений ищет лазейки для помощи всему хорошему, будет актуален всегда. Рефлексия об этом небесполезна и в XXI веке.