«Где живут фрезии»: рассказ Ирины Лейк для «Сноба»

Когда я была маленькой, у меня была бабушка. Бабушка была необыкновенная. Из самых простых продуктов она готовила невероятные блюда, о простых вещах рассказывала удивительные истории, а с простыми людьми говорила так, будто они королевской крови, — и пообщавшись с ней, все сразу начинали расправлять плечи и горделиво нести головы. Бабушка жила в Сочи, на Черном море, и меня возили к ней летом, когда были каникулы. Но я каждый раз ехала туда не ради моря, а ради бабушкиных историй. Ради волшебства. Родители старались не терять ни одной летней минуты, с утра пораньше отвести меня на море, свозить на экскурсии, показать дендрарий, а я не могла дождаться вечера. Тогда мы сидели на пляже на деревянных жестких лежаках, ждали бабушку с работы, и я смотрела не на волны, а в другую сторону, наверх, на колоннаду и мраморные лестницы. Я представляла себе, что это дворец, и вот-вот на его парадном балконе появится она, бабушка. Конечно, для меня она была настоящей королевой и волшебницей — стоило ей появиться, как все кругом сворачивали головы, но она улыбалась и махала руками только мне, она была очень красивой, высокой и стройной, как и положено королевам и волшебницам, и всегда в ослепительно белом. 

Бабушка всю жизнь проработала в военном санатории, и за ней ухаживали самые лучшие, статные и достойные мужчины, но она так и не вышла замуж. Потому что всю жизнь верила в любовь. Не просто верила, она знала, что каждый человек должен встретить и непременно встретит свою настоящую единственную любовь. Она свою встретила, но, к сожалению, не вовремя.  Он был из Абхазии, красавец, умница и талант. Но просто время было не то. 

Обо всем этом я узнала уже потом, когда сама стала взрослой. А пока я была маленькой, то есть пока у меня была бабушка, она рассказывала мне истории. 

Что настоящие истории на самом деле совсем не о том, о чем говорится в них вслух, я тоже узнала потом. Бабушка рассказывала мне о своих путешествиях. О том, как она встречалась со своим прекрасным принцем, как она ездила к нему на свидания. И я тогда думала, что она иностранка, потому что она знала много незнакомых и невероятно красивых слов. И она не придумывала их — она могла показать их на карте, а я тогда уже знала буквы, и сомнений в бабушкиной честности у меня не оставалось. Это были города-сказки, города-планеты. Пицунда, Гагра, Сухум, озеро Рица. Такие диковинные слова нельзя произнести просто так, ими нужно любоваться, смаковать, про них можно мечтать, о них можно бесконечно слушать прекрасные сказки. Я пробовала эти слова на вкус и представляла себе, что в Пицунде трещат цикады и все там ходят на каблуках или, по крайней мере, на цыпочках и тянутся вверх — ведь там растут самые высокие сосны и шелестят не березовые, а бамбуковые рощи. Как у китайского императора. Наверняка в них поют соловьи, наверняка там сбываются все желания. Да и как может быть иначе, ведь бабушка рассказывала про кафе-мороженое, где в меню, по ее словам, было «что угодно для души», и про танцы на набережной. «Ты танцевала?» — спрашивала я у бабушки в сотый раз, и она кивала. «На каблуках?» — уточняла я, и она отвечала: «Конечно!» В Гагру должны были слетаться самые голосистые птицы, грачи, гагары и крачки. «Да?» — спрашивала я у бабушки. «Нет, — смеялась она. — Но в приморском парке там огромные пальмы, а под ними живут настоящие лебеди». «А что же в Сухуме? — не унималась маленькая я. — Там ведь, наверное, очень сухо и никогда не бывает ни капли дождя? Там пустыня и ветер? Там колючки и только верблюды, и им одиноко?» «Нет», — смеялась бабушка и смотрела на меня сверху вниз из-под шляпы. Она всегда носила шляпы — каких у нее только не было. «Все было совсем наоборот, — продолжала она. — Там, где сейчас бухта у берегов Сухума, когда-то был огромный древний город, но его проглотило море. Я ведь рассказывала тебе про Атлантиду? Как знать, может, на самом деле она была именно там. Скорее всего, так и было. Тот древний город был небесной красоты, его основали аргонавты, двое, они были братья, как твои папа и дядя, вместе с другими аргонавтами они отправились в путешествие за золотым руном, но их так измотала дорога — говорю же, терпения у них было как у твоих папы и дяди, — так вот, они сошли по пути, увидев прекрасную бухту, да там и остались. И основали Диоскурию. Но потом что-то пошло не так, то ли небо с землей поссорились, то ли море просто разбушевалось, но стихия взяла и поглотила город. И теперь он весь лежит под водой». «Какой ужас! — пугалась я. — А как же люди? Разве человек может жить под водой?» «Человек может жить где угодно, — пожимала плечами бабушка. — Человек жив до тех пор, пока он живет у кого-то в сердце». «А что же озеро Рица? Что там?» А там случилась главная сказка, там он, главная и единственная любовь бабушки, сделал ей предложение. Только кольца она почему-то никогда не показывала. 

У нее было бесконечное множество легенд, она знала все о древних богах, и ее саму боготворили отдыхающие в ее санатории — она стремительно ходила на каблуках по длинным коридорам, высокая и статная, всегда в белом халате. Лето заканчивалось, и я уезжала домой в Москву, и колеса поезда продолжали стучать мне таинственные сказочные слова: «Пи-цун-да, Сухум-Сухум, Ри-ца, Ри-ца». Начиналась осень, за ней тянулась зима, потом весна, и в это бесконечное время между каникулами бабушка писала мне письма. Они были на тетрадных листах в линейку или на обратной стороне бланков санатория, тогда они сразу приобретали для меня особую важность. Бабушка писала о море, о своих врачебных хлопотах, об отдыхающих и о том, как снова и снова ездила в Абхазию, как собирала там чай, как купила себе новую шляпу, а мне — туфельки, как гуляла по набережным, как смотрела на горы. Ее все время тянуло туда. «Как будто она что-то там потеряла», — недоумевали у нас в семье. Все настоящие истории совсем не о том, о чем говорится в них вслух. Все бабушкины письма были о любви. О чем бы она ни писала. Она всю жизнь смотрела с любовью на этот мир, что бы в нем ни случалось, она любила людей, она говорила, что даже в самые темные или грустные времена всегда нужно помнить о любви. Пока она у тебя есть, ты живешь и не просто живешь — ты счастлив. Для счастья нужна только любовь. И немножко мороженого с шоколадной крошкой. Бабушке повезло, она встретила свою единственную настоящую любовь. Просто очень не вовремя. Он был красавец, умница и талант. Он был из Абхазии. Но время было не то. 

Они сразу поняли, что созданы друг для друга. Сразу узнали друг друга и вспомнили. Когда подобное происходит, не нужно знакомиться, изучать друг друга, понимать и приспосабливаться. Вы просто встречаетесь глазами и понимаете, что знакомы уже тысячи лет, уже виделись где-то когда-то. Может, тогда, когда шли в поход за золотым руном, а может, еще раньше. Может, вас вместе накрыло волной в Диоскурии, где вы были так счастливы. Твой человек — это когда все слова правильные, и молчание правильное, и неважно, что делать, главное — вместе. Путешествовать, танцевать до утра на набережной, смотреть на море. Им повезло вдвойне, они встретились совсем молодыми, время раскинулось перед ними огромным морем и обещало долгую жизнь. Бабушка мечтала быть в белом, она была высокой и стройной, она была за ним как за каменной стеной. Не нужно быть сильной, когда можешь быть просто счастливой. 

Так бы всё и сложилось. Но просто время было не то. Однажды он поехал в командировку и больше никогда не вернулся. Спустя мучительные недели к бабушке пришли два человека. В штатском. Было очень поздно, они были вежливы и старались не шуметь. Постучали, она впустила их в дом. Они сказали, что ее жениха нет и никогда не было, и она должна уничтожить всё, что с ним связано. В доме, в жизни, в голове, в сердце. Если хочет спастись сама. 

Она сохранила только одну крошечную фотографию. Как-то спрятала в туфле, в каблуке. Бабушка всегда, всю жизнь носила каблуки, даже домашние тапки были на каблуках. Даже когда ей было 86. Никогда ведь не знаешь, что придется спрятать…

Моя бабушка так никогда и не вышла замуж. Она была тетей моих папы и дяди. То есть фактически она была мне не совсем бабушкой. Но чем старше я становлюсь, тем больше ловлю себя на том, что я — это она. И все эти туфли, платья и истории в моей голове не просто так. И рецепты удивительных блюд, которые я вдруг вспоминаю, когда начинаю готовить, хотя мне никто о них не рассказывал. Бабушка готовила так, будто всегда ждала важных гостей. Кого-то очень любимого. Даже когда была одна, даже когда никаких гостей не ожидалось. Но вдруг кто-то придет, вдруг позвонит в дверь. И как тогда без жаркого, без турши и душистого варенья? Как без домашнего вина, ради которого весь балкон заплетен виноградом? 

Когда бабушки не стало, меня не повезли с ней прощаться, сказали, я еще слишком маленькая. Но на самом деле, когда бабушки не стало, я перестала быть маленькой. Мы маленькие, пока у нас есть бабушка. Мы живем, пока у нас есть любовь. За бабушкой ухаживали самые лучшие, статные и достойные мужчины, ни одно мужское сердце не могло устоять, когда она выглядывала из-под полей своих шляп, когда она пролетала мимо на своих каблуках, всегда в ослепительно белом. Ее часто спрашивали, почему она никому не говорит «да», почему она не выходит замуж, почему не влюбляется. Она искренне удивлялась и говорила: как можно влюбиться, когда мое сердце занято, я ведь уже встретила мою единственную любовь. Она всегда много работала, а когда брала пару выходных, то непременно ехала в Абхазию. Как будто что-то там искала. Кого-то. Я знаю кого. Я до сих пор держусь за ее волшебные сказки о далекой волшебной Абхазии. Где возможно всё, где сбываются все мечты, где есть мороженое с шоколадной крошкой, и море, и горы. Я никогда там не была. Я запретила себе туда ехать. Потому что настоящие истории часто оказываются вовсе не о том, о чем говорится в них вслух. Потому что я боюсь, что, когда приеду, там всё окажется по-другому. Не так, как в бабушкиных рассказах, не так, как в моих мечтах. Она так много рассказывала, что мне кажется, будто я там была. Долго и много. Иначе почему я так часто вспоминаю какие-то всплески, какие-то запахи… 

Когда-нибудь я обязательно туда поеду. Буду смотреть на море, любоваться балконами, заплетенными диким виноградом, восхищаться горами и на всех набережных высматривать стройную высокую женщину на каблуках, в шляпе и в ослепительно белом. Я знаю, ее будет вести под руку он. Тот самый, единственный.  

Мою бабушку звали Александрой. Она очень любила одни цветы. Странные цветы, как мне казалось в детстве. Я тогда видела их только у нее, больше нигде. Не знаю, где она их брала. Когда я была маленькой, цветов мы знали не очень много. Это были красные розы на день рождения или гвоздики, когда на парад. И тюльпаны к 8 Марта. Непременно с обвисшими головами, процарапанным листом и непременно красные с черно-желтой серединкой. Моя бабушка приносила откуда-то фрезию. Так звали те странные цветы. Она всегда давала мне их понюхать и говорила: «Запомни, Ируша, это лучшее средство от простуды и от разбитого сердца». Потом ставила в вазу эти зеленые диковинно выгнутые плети, и они вдруг взрывались такой яркой и нежной красотой, что ничего в мире не могло быть прекраснее.

Я плохо помню бабушкино лицо, но очень хорошо помню ее с этими цветами. Как она просто сидела и смотрела на них. Смотрела. И вдыхала. Смотрела. И вдыхала. Они растут только в Абхазии, почему-то говорила она.

Я никогда не могу пройти мимо этих цветов. Я всегда несу их домой. Все уже привыкли. Я сажусь и смотрю на них. И вдыхаю. Просто смотрю. И вдыхаю. Никто не обращает внимания, только мой муж всегда очень беспокоится и каждый раз повторяет: «Я очень надеюсь, что ты просто простудилась...»