Ça va bien: рассказ Евгения Водолазкина для «Сноба»

Абхазия — это первые в моей жизни субтропики. Волшебное слово «субтропики» разбудило меня ранним июньским утром в купе поезда. Станция Адлер. Год предположительно 1986-й. 

Кто-то сказал:

— Мы в субтропиках!

И это было правдой. Поезд медленно покидал платформу, а за окном плыли растения с глянцевыми листьями.

— Рододендроны, — пояснил я соседям.

— Вы уверены? — спросил меня человек в белой тенниске.

— Нет, — сознался я. — Но моя бабушка была учительницей биологии.

Теперь со мной трудно было не согласиться.

Мы проехали еще несколько станций, но природа вокруг радикально не изменилась. Слева были гипотетические рододендроны, а справа, почти у самых колес поезда, — Черное море. Так мы доехали до Пицунды, где я и вышел.

Я ехал на встречу с моими друзьями-однокурсниками, ожидавшими меня в горах Абхазии. В университете нас называли «дважды два». Мы составляли две пары: 

Костя и Арина. 

Я и Настя.

Этим составом мы решили отправиться в субтропики. Случилось, однако, так, что мне пришлось ехать позже: на мне висел несданный экзамен по антинаучному коммунизму. Усилием воли я сдал его, сел на поезд и отправился на юг.

В Пицунде мне предстояла самая ответственная часть пути. Моей целью было Третье ущелье. Название мне нравилось. Во-первых, оно звучало достаточно экзотически, а во-вторых, намекало на непритязательность и даже скромность нашей маленькой группы: не Первое ущелье и даже не Второе, а вот прямо-таки Третье. 

О нем нам рассказывали знакомые, ездившие туда регулярно. По их словам, ничего лучше Третьего ущелья они в жизни не видели. Вспоминали его по любому поводу. Соседку обхамили в поликлинике — в Третьем ущелье это было бы невозможно. У коллеги в гардеробе украли меховую шапку — событие, для Третьего ущелья абсолютно немыслимое. Ну да, думал я, конечно, немыслимое: никогда там не видели человека в шапке. Да, не видели, но я предпочел об этом не сообщать.

Какую-то часть пути я проделал на такси. Ехали по деревне, где бегали поросята с деревянными треугольниками на шее. Я хотел было спросить у водителя о предназначении этой геометрии, но ответ пришел сам собой. Убегая от нашей машины, поросенок бросился к плетню, намереваясь исчезнуть в чьем-то дворе. И вот, пожалуйста, треугольник его туда не пустил! Задержал поросенка, и тот пережидал наш проезд с головой в плетне. Очевидно, плетень действовал на животное успокоительно. Теперь мне было известно, что делать, чтобы во двор не забегали чужие поросята. Жизнь дарит самый разный опыт, и никто не знает, что именно будет востребовано. Может, дойдет и до поросят.

Последние километра два пришлось идти вдоль берега моря по огромным валунам. С 30-килограммовым рюкзаком за плечами это было небольшим удовольствием. Нет, скажу иначе: это было хоть небольшим, но удовольствием. В настоящие субтропики нельзя было въехать на поезде или, допустим, на такси. Тех, кто боится трудностей, субтропики просто не принимают. Если парень в горах не ах… Короче говоря, субтропики требовали определенных усилий и даже героизма. Я целенаправленно шел туда, где невозможны хамство и кража меховых шапок. Дивное место.

В Третьем ущелье меня встретил человек с ишаком. На всякий случай я спросил его, Третье ли это ущелье. Он кивнул, испытывая за меня неловкость: не знать местонахождение Третьего ущелья было неприлично. Да что говорить, просто даже стыдно. 

Чтобы как-то разрядить ситуацию, человек (звали его Давид) предложил мне купить у него чачи. Не ожидая ответа, Давид расстегнул висевшую на ишаке сумку и достал трехлитровую банку с мутным напитком. Взял он с меня немало, но поскольку речь шла о подарке друзьям, торг мне казался неуместным. 

Даже сейчас мне трудно об этом говорить, но встреча с друзьями не состоялась. Не успел я расстаться с Давидом, как ко мне подошел парень с трубкой. Назвал мою фамилию и представился сам. Иннокентий. Кеша. Сказал, что у него для меня письмо. Достав из кармана штанов сложенный вчетверо листок, дал его мне.

— Боюсь, что письмо тебя, товарищ, не порадует, — он щелкнул зажигалкой.

Письмо меня действительно не порадовало. Можно сказать, убило. Оно было длинным, путаным, с множеством зачеркиваний. Писал его Костя. Если отбросить жалкие философствования и просьбу о прощении, сводилось оно к следующему. Костя с моей Настей отправились в неизвестном направлении, а брошенная Арина поехала домой.

Кеша сочувственно смотрел на меня.

— Ты можешь переночевать у нас, — сказал он. — Нас там, правда, четверо, но палатка большая.

Я все никак не мог сосредоточиться. Что значит — уехали? Иными словами, Настя меня бросила? Я понуро брел за Кешей.

Эти четверо в каком-то смысле были нашими двойниками. Две пары примерно того же возраста, только хиппи. Одеты они были во что-то вроде рогожи. Судя по тому, как ладно она на них сидела, здесь приложили руку настоящие мастера. Каждая дырка казалась продуманной и единственно возможной. Волосы у всех четверых были перехвачены на лбу бельевой веревкой.

Кеша предложил устроить вечер знакомств. Сказал, что видел, как я покупал у Давида чачу (пауза), так вот, он посоветовал бы этого не делать. Категорически. Я пожал плечами, но возражать не стал. И правильно: когда мы открыли банку, там оказалась слабоалкогольная жидкость, не имевшая с чачей ничего общего. 

Я перевернул банку и пролил загадочную жидкость на камень. Достал из рюкзака бутылку водки и две палки колбасы. Вечер знакомств должен был пройти любой ценой. 

Выяснилось следующее. Вадик — скрипач. Учится в Гнесинке. Лиза — балерина. Ждет приглашения в Большой, ей что-то обещал Григорович. Кеша и Лера — студенты МГИМО. Я спросил, ждут ли они приглашения в МИД. Да, ждут, но от кого — не сказали. Как-то вскользь прозвучало, что их родители работают в МИДе. В конце концов, трудовые династии никто не отменял.

Мы выпили бутылку водки и съели палку колбасы. Опасаясь субтропической фауны, оставшуюся палку решили повесить на дерево. Это проделала пара будущих дипломатов. Лера села Кеше на шею и дотянулась до нижней ветви лиственницы. Несколько ловких движений — и колбаса раскачивалась на недосягаемой высоте. Успокоенные, мы легли спать. 

Я лежал у самого края палатки и правым боком чувствовал ее брезентовую стенку. Левый мой бок согревала балерина. Она заснула сразу же, и волосы ее рассыпались по надувной подушке. Спала неспокойно — то вздрагивая, то забрасывая на меня руку. Среди ночи я проснулся оттого, что голова Лизы лежала на моем плече. Судя по ровному дыханию, она по-прежнему спала. Думаю все-таки, что спала. И во сне проявляла ко мне нежность.

Перейдем к колбасе. Проснувшись утром, мы обнаружили на лиственнице одну лишь веревку. Тайну исчезновения колбасы нам приоткрыла сова. Она сидела на суку и смотрела на нас распахнутыми незрячими глазами. Казалось, что они лоснились от съеденной колбасы. Кеша подошел к ветке, но сова не улетала. Знала, что без помощи Леры он до нее не дотянется.

— Вы даже не представляете, как вы нас подвели, уважаемая. — Кеша демонстрировал образцы дипломатического этикета. — Мы разочарованы.

Ближе к полудню у нашей палатки появился Давид с ишаком. Стараясь не повышать голоса, я рассказал ему о дегустации чачи. О том, что знаю, что такое чача, но это не чача. Давид не удивился.

— Мама положила, — сказал он спокойно. — Вместо чачи виноградный сок положила.

После затянувшейся паузы добавил:

— Сок тоже полезный вещь. Я так считаю.

— Но это был и не сок, — хором сказали мы.

Давид провел ладонями по лицу. Эта короткая беседа его утомила.

— А что там могло еще быть? — он похлопал своего ишака по загривку.

Этого не знал никто, даже ишак. Знала, видимо, только мама Давида, но ее здесь не было. Продавец чачи с решительным видом полез в сумку и достал трехлитровую банку: он привез нам другую чачу.

— Если ее укладывала ваша мама, то, наверное, не нужно, — размышлял вслух Кеша.

Давид бросил на него быстрый взгляд:

— Что ты хочешь сказать про мою маму?

Давид разволновался, и его пришлось успокаи­вать. Сова, так и оставшаяся сидеть на ветке, смотрела на нас с укоризной. Когда мы заверили Давида, что мама, как жена Цезаря, вне подозрений, наш собеседник немного остыл. Затем разразился полной горечи речью, из которой следовало, что теперь мы не можем не купить у него чачу. Он оскорблен, и это оскорбление можно смыть только его чачей.

В этот раз Давид предложил нам попробовать напиток перед покупкой. Скрипач достал из рюкзака набор походных стопок, и дегустаторы пригубили. 

Мать твою… Дар речи мы обрели лишь после выпитой вдогонку минералки. Давид улыбался. 

— Крепкая?

Да, чача была крепкая. Нам, однако, казалось тогда, что мы крепче. Покупка состоялась.

К пиршеству мы приступили вечером. Кто-то сказал, что местные настаивают чачу на махорке, отчего пьющий начинает вести себя как-то необычно.

— Как именно? — попробовал уточнить я.

— Это зависит от момента, — заявил чачавед Кеша. — От количества выпитого, температуры воздуха и общего состояния организма. Просчитать это практически невозможно. Пока не началось, предлагаю послушать музыку.

Он кивнул Вадику:

— Спили нам, вдохновенный пильщик!

Сама собой у того в руках оказалась скрипка. Мне показалось, что события начали развиваться в ускоренном темпе, и я предложил сыграть что-то медленное. Скрипач встал и, прижав скрипку к груди, церемонно поклонился.

— Сен-Санс, — сказал он неожиданно осипшим голосом. — «Лебедь». 

Сова обиженно ухнула — подумаешь, лебедь! Кеша подал Лизе руку и как бы отпустил ее в танец. Прекратив жевать, я смотрел на балерину. Майя Плисецкая… Блистательна, полувоздушна…

— Рашн бэли скул, — прошептал мне Кеша. — Ее имя ты еще услышишь.

Показал на скрипача:

— Пильщик тоже ничего — его Спиваков хвалил. Сам Спиваков, чувствуешь? 

 Я чувствовал много чего. В том числе взгляды Кеши и его подруги. Они улыбались. Во мне закипала беспричинная обида, и мне хотелось ее непременно выразить. Язык отказывался мне повиноваться. Тем не менее я сказал:

— Вот ты мнишь… Ты мнишь себя человеком контрастов. Ну вроде как можешь быть львом и мышью, дипломатом и хиппи. Ты мнишь себя…

— Мню, — спокойно ответил он. — Но это же не повод для ссоры.

Музыка оборвалась. Скрипач неожиданно быстро разделся и с криком: либерта! — побежал через лес к морю. Дипломат спокойно смотрел ему вслед. Он все предвидел заранее. Лера подошла к нему сзади и ткнулась носом в его затылок. Гордилась им.

Лиза, проводив глазами Вадика, перевела взгляд на нас. Приняв какое-то решение, она не торопясь пошла ко мне. Сбросив свое дырявое облачение, оказалась топлес. Встала передо мной на колени и тихо сказала:

— Пожалуйста, возьми меня в прибое.

Я сделал было шаг назад, но она вцепилась в мои ноги. Перешла с шепота на крик:

— Возьми меня в прибое, слышишь? Чтобы я билась, как рыба на песке, слышишь?! Я хочу зачать от тебя в прибое!

Я посмотрел на Кешу. Тот развел руками — таковы, мол, свойства чачи, тут уж ничего не поделаешь.

Лиза встала с колен и легонько меня обняла. Прикосновение лебедя.

— Ты не обиделся? — спросила она, целуя меня в губы.

— Мне кажется, обижаться здесь должен твой приятель.

Грудь ее после танца все еще волновалась.

— Приятель? — переспросила она. — Но он любит не меня. 

— А кого?

— Скрипку, — Лиза подошла к инструменту исчезнувшего Вадика. — Я ее ненавижу.

Потянула за струну. Раздался резкий звук — что-то вроде щелчка.

— Я думала, будет звук лопнувшей струны. А тут — черт знает что…

На ветке снова глухо ухнула сова. Все это время она не покидала своего поста и, следя за нашими диалогами, хлопала широко раскрытыми глазами. Это придавало ей вид крайнего удивления.

— Скажем Вадику, что струну порвала сова, — рассмеялась Лиза.

— Она, между прочим, сперла нашу колбасу, — напомнила Лера.

— Бесстыдство! — отозвалась Лиза. — С такими совами нам не по пути.

— Ça va? — спросила у птицы Лера.

— Ça va bien, — лениво ответила сова. 

Кеша взял трехструнную скрипку и стал петь странную песню, из которой мне запомнилась лишь одна строка: «Споем everybody за новую жизнь!»

Слова медленно начали отклеиваться от изображения. Потом пришла собака, и я уже не понимал, настоящая она или плод моего измененного сознания. Кажется, я кормил ее хлебом. Кто-то над моей головой сказал: голодная. Не сова ли сказала? Потом собака лаяла на сову — очевидно, сожалея об украденной колбасе. Потом стемнело, и пошел дождь.

Проснулся я рано утром. В палатке спали (слева направо): я, Лиза, собака, Вадик, Лера и Кеша. Точнее, Вадик уже не спал. Шепотом он сказал мне, что палатка протекает и скоро мы поплывем. Я посмотрел на брезент, устилавший неровное дно палатки. Сухих мест было немного. Чтобы оставаться сухим, Вадику приходилось принимать форму вопросительного знака. 

Единственным членом компании, лежавшим на сухом месте, была собака. Она негромко посапывала, и сон ее был безмятежен. Вадик с тихими ругательствами выудил откуда-то термос-чашку и попытался вычерпать ею воду. Не имея возможности перемещаться по палатке, он передавал кружку мне, а я, сидя у выхода, выплес­кивал воду на траву. Мой подтопленный товарищ предложил выгнать наружу и собаку, но я воспротивился.

Между тем воды в палатке меньше не становилось. В какой-то момент я заметил, что у собаки открылся один глаз: она явно следила за нашими манипуля­циями. Вероятно, все это показалось ей подозрительным, потому что при очередной передаче кружки она вскочила и начала лаять. 

Проснулись Кеша и Лиза. Собаку, оказывается, привела в палатку именно она. Назвала ее Мадам Собá.

Балерина потянулась и царственным жестом поманила меня к себе. 

— Слились в поцелуе, — произнес неизвестный голос. Возможно, это был голос Мадам Собá.

Завтракали молча и, я бы сказал, аскетично. Очень рассчитывали на сыр, который привезли с собой хиппи, но его в рюкзаке не оказалось. 

— Это сова, — сказал Вадик.

Все лицо его было в царапинах, а вокруг левого глаза, словно вычерченный циркулем, красовался свинцовый синяк. Этим глазом скрипач напоминал сову, которая сидела на своем обычном месте.

— Ты думаешь? — спросил Кеша.

— Не думаю, а знаю. Когда я ночью возвращался, она как раз улетала от нашей палатки. Между прочим, порвала мне струну.

— А фингал тебе тоже она поставила? — поинтересовалась Лиза.

Вадик сделал несколько шагов к висящему на стволе дерева осколку зеркала. Судя по выражению лица, синяк был для него новостью. Лера начала было медицинский рассказ о том, как сводят синяки, но скрипач предпочел сменить тему:

— Она порвала струну ми.

— Это ее любимая струна, — строго сказала Лиза. — Она хотела проверить, какой ты Паганини.

— Но Паганини оборвали три струны, — напомнил Кеша.

— Вероятно, сова об этом не знала.

Сова распустила крылья и несколько раз ими взмахнула. Собака начала на нее лаять.

— Мадам Собá! — крикнула Лиза. — Прекратите этот лай!

Сова наслаждалась своей недосягаемостью. Вид у нее был почти издевательский. Мадам Собá подошла к стволу лиственницы и помочилась на него.

Когда мы позавтракали, я вспомнил, что сегодня воскресенье, и предложил поехать в Гагру на службу. Девушки большого желания не выразили. Ничего не имели против службы, но она казалась им недостаточным поводом для такой дальней поездки. Я тут же напомнил, что у нас кончились продукты. 

Балерина подошла ко мне, и я вдруг заметил, что она на полголовы выше меня. До сих пор мы не стояли рядом. Сидели — да, лежали — да, но не стояли. 

Она поцеловала меня в лоб. Такой поцелуй возможен только по отношению к нижестоящему.

— Котик, ты меня не понял. Ты должен нас чем-то увлечь. Ну я не знаю, на тройке, что ли, прокатить. Обещаешь?

Я слабо кивнул. Тройка так тройка. Мне было все равно, что обещать.

По дороге я успел ознакомить всех с рассказом Лескова «Чертогон». Речь там идет, если вкратце, о том, как купцы проводят бурную ночь, а наутро отправляются в церковь. Я предлагал моей компании субтропический вариант этого сюжета.

В церкви было душно. Девушкам выдали платки, а тем из нас, у кого были шорты, — юбки на завязках, прикрывающие голую плоть.

Первый час барышни время от времени выходили во двор подышать. Показывали мне на часы, иногда закатывали глаза. Второй час, смирившись, стояли спокойно и глаза уже не закатывали. 

Этот час я мысленно расценил как час их просветления, но это было не совсем так. Когда настоятель выступил с двухчасовой проповедью… Ни до ни после я не слышал таких длинных проповедей. Короче говоря, Лизе стало плохо, и она потеряла сознание. Ее вынесли во двор и положили на скамейку. 

Действиями руководила староста храма. Благодаря ее усилиям Лиза вскоре открыла глаза. Надеясь купить ей в аптеке необходимые лекарства, я спросил вполголоса у старосты, что это было. Она подняла на меня безмятежные голубые глаза и так же тихо ответила:

— Бесы.

— Она сказала: бесы? — переспросила меня позже Лера.

Я прижал палец к губам, и она понимающе кивнула.

Мы медленно шли по улицам Гагры. Лиза, которой полегчало, вновь излучала бодрость.

— Нам обещана тройка. Где она?

— Будет, — ответил я коротко, хотя тройками здесь и не пахло.

В это трудно поверить, но именно тут-то тройка и показалась. Она выезжала из боковой улицы, предупреждая о своем появлении клаксоном. Ее мотор был слышен еще издали. Это был гагринский автобус номер 3. Я помахал водителю, и он остановился.

Первой к дверям подошла, понятное дело, Лиза. Она чмокнула меня в губы и впорхнула в салон. За ней последовали все остальные. 

Автобус был почти пустой. Только на переднем сиденье обнаружилась женщина с маленьким ребенком. Рядом с ней стояла сумка с петухом. Петух загорланил, клаксон протрубил, и мы тронулись.

Сначала ехали по городу, потом по деревне. Перед нами разбегались куры, гуси, утки и, конечно же, поросята. 

Когда мы оказались в горах, жара сразу уменьшилась. Ветер стал прохладным, и мы закрыли в автобусе часть окон. Клаксон продолжал трубить, как обезумевший трубач после битвы. Птица исполняла соло для первых петухов. Ребенок плакал.