Лёд тронулся: как пивной склад превратили в лофт, винный бар и фестиваль

Для кого вообще построили этот дом? И можно ли называть его домом?

Домом его назвать нельзя. Это промышленное здание, точнее — контора при промышленном объекте. На первом этаже находилась сама контора, под ней — ле́дник». Мы сейчас сидим в мансарде, которой тогда не было: был обычный чердак со стропилами и балками, куда можно было разве что залезть, пригнувшись. Крышу подняли уже мы.

А весь промышленный объект назывался Царицынским складом Жигулёвского пивоваренного завода в Самаре. То есть перед нами, говоря современным языком, офисное здание при складе.

Ле́дник — это холодильник до изобретения холодильника?

Да, до появления компрессорных холодильников холод получали только так. В конце зимы, когда морозов уже почти не было, а лёд на реке ещё стоял, его пилили кубами, привозили и складывали в подвал. Засыпали соломой и опилками, иногда пересыпали солью. Летом — расходовали этот запас.

Лёд тогда был всем. Были вагоны-ле́дники, пароходы-ле́дники. Как привезти пиво в теплоизолированном вагоне в царицынскую жару? Положить внутрь лёд. Другого варианта не существовало. Сейчас это называется вагоном-рефрижератором.

Поэтому бар в подвале и называется «Ле́дникъ», с ударением на первый слог. Правда, он занимает только четверть прежнего ле́дника: раньше тот располагался под всем зданием. Ни окон, ни дверей — каменный мешок с одним входом для персонала и рампой, по которой закатывали бочки. Всё остальное было глухим, чтобы внутрь поступало как можно меньше тепла.

Здесь хранили жигулёвское пиво?

«Жигулёвское» стало названием сорта уже в советское время. До революции у завода были мартовское, венское и другие сорта, но не «жигулёвское». Позже рецепт венского пива адаптировали для массового производства, и оно стало советским стандартом.

Пиво в любом случае везли из Самары. Здесь был дистрибьюторский склад, только принадлежал он самому заводу. Построили здание, как мы выяснили, в 1902-м году.

Но ваш проект называется ЛОФТ1890.

Потому что 1890 год указан в документах на объект культурного наследия. Табличку просто так не поменяешь: она отражает запись в государственном реестре, а внести туда изменение — это что-то невероятное.

Но сомнения у меня появились давно. Саратовский склад того же завода построили в 1902 году — дата сохранилась прямо на фасаде. Это двухэтажный дом с чугунными лестницами, межэтажными площадками, лепниной. И я всё думал: как же так — в уездном Царицыне завод возвёл собственный склад на двенадцать лет раньше, чем в столице губернии?

Позже в Самаре на сводах флагманского ресторана Жигулёвского завода, который восстановили не так давно, я рассматривал фрески с этапами развития предприятия: в каком городе и в каком году открылось представительство. И я увидел надпись: «Царицын н/В.» — то есть Царицын-на-Волге — и рядом 1902 год.

Наконец, сохранилась оригинальная афиша 1894 года. Не та, которую когда-то наклеили на стену, а неиспользованный экземпляр — тончайшая бумага, непонятно как дожившая до наших дней. В объявлении сказано, что вновь открытый склад находится в арендованном помещении. Держать одновременно собственный склад и арендованный было бы бессмысленно. Значит, в 1894 году этого здания ещё не существовало.

Откуда тогда взялся 1890 год?

Так датировали очень многие волгоградские памятники. Собиралась тройка — не та тройка, другая: специалист БТИ, архитектор, представитель администрации. Они составляли карточку объекта перед тем, как вынести вопрос на голосование областного Совета народных депутатов. Архивы никто особенно не поднимал. Посмотрели на кирпич, на кладку: конец XIX века. Какой год поставим? Давайте 1890-й. Примерно так это происходило.

Теперь нужно официально переименовать объект. В реестре он значится как «Пивные склады “Южсантехмонтаж. 1890”». Я хочу, чтобы было написано: «Контора и ле́дник Царицынского склада Жигулёвского пивоваренного завода в Самаре». К этому решению я шёл долгих десять лет (смеётся).

Это здание было частью большого комплекса?

Всего здесь стояло одиннадцать зданий. В этом находились контора и ле́дник, рядом — разливочный цех, бондарня, конюшня, другие хозяйственные помещения. Пиво привозили в бочках примерно по 225 литров, а здесь разливали в бутылки. По сути, склад занимал весь квартал.

Альфред фон Вакано, основавший завод в Самаре, подошёл к делу грамотно и с размахом. Это была не история про один завод, который сварил пиво и продал его в ближайшей лавке. Вакано выстраивал целую систему: производство, собственные склады, представительства, логистику. Пиво нужно было не только сварить, но и довезти, сохранить, разлить, продать — в огромной стране это отдельная сложная задача. Не говоря уже о том, что поставки были даже в Персию.

После революции царицынский филиал оказался не особенно нужен. В 1935 году девять зданий снесли, а на их месте построили Сурские бани и котельную. Бани возвели в конструктивистском стиле. На довоенных фотографиях там угловой витраж с мелкой расстекловкой — конструктивизм просто кричит, никаких сомнений. Однако после войны всё перестроили уже в классицизме. Наше здание передали спецторгу НКВД: здесь был продовольственный склад, своего рода спецраспределитель. Тогда же в подвале грубо пробили окна — буквально прогрызли стены кувалдами, с простенками разной ширины. Во время реставрации нам пришлось заново перекладывать все откосы.

Что происходило со зданием во время Сталинградской битвы?

Подробных свидетельств именно о нём нет. Зато достоверно известно, что в этом квартале воевала 10-я дивизия НКВД. Само здание уцелело, хотя часть его была утрачена.

Я вообще считаю, что Царицын и Сталинград разрушали в несколько этапов. Сначала в 1930-е, когда в центре снесли почти все церкви, колокольни и множество дореволюционных зданий. Затем была бомбардировка 23 августа 1942 года. Потом — уличные бои. Это разные виды ущерба: после бомбардировки у дома могло обрушиться перекрытие, но стены оставались, и его ещё можно было восстановить. При горизонтальных попаданиях во время уличных боёв от здания порой сохранялась одна стена из четырёх.

Последний этап пришёлся уже на восстановление города после войны. В Сталинград приехали архитекторы «Моспроекта-2», началось строительство нового города, восставшего из пепла, — птица Феникс. С дореволюционным наследием тогда особенно не церемонились. В центре изменили сетку улиц, многие уцелевшие или пригодные для восстановления здания разобрали, потому что они не вписывались в новый генеральный план.

Самый наглядный пример — площадь Павших Борцов. До войны она была замкнута застройкой со всех сторон, там стояли самые богатые царицынские дома. После войны их снесли, чтобы открыть вид на памятник Сталину, к которому вела Аллея Героев. Памятник простоял до 1961 года, потом постамент ещё долго пустовал. Сейчас на площади Павших Борцов революции стоит кафедральный собор. Получается: борцы, уничтожавшие церкви, и новый храм — всё в одном месте.

Почему же это здание решили сохранить?

После войны нужно было создавать строительную организацию, которая занималась бы восстановлением города. Так появился трест «Сталинградсантехстрой». В 1946 году ему передали это здание, прежде принадлежавшее НКВД. Трест сам его восстановил: на первом этаже разместил контору, в подвале — мастерскую, где группировали радиаторы, гнули трубы, изготавливали фасонные части для трубопроводов. На профессиональном жаргоне это называется «фасонина»: отводы, тройники, муфты, гайки, сгоны.

В 1958 году рядом достроили жилой дом, и контора переехала туда. Первый этаж этого дома сейчас тоже принадлежит нам, потому что наша компания — правопреемник треста. А деньги, на которые мы восстановили историческое здание, в конечном счёте заработаны тем же инженерным бизнесом.

То есть основной бизнес семьи — не лофт, а производство газового оборудования?

Конечно. Мой отец был главным инженером треста «Южсантехмонтаж», который входил в Министерство монтажных и специальных строительных работ СССР. Это была огромная система специализированных организаций, строивших заводы по всей стране.

После приватизации первый этаж исторического здания вошёл в имущество самого треста, а остальная часть досталась его подразделению — Управлению производственно-технологической комплектации. В 1990-е управление не смогло встроиться в новую экономику, и приняли решение продать здание моему отцу.

Наша компания к тому времени строила котельные, позднее стала заниматься газорегуляторным оборудованием. В 2011–2019 годах мы выполняли крупные заказы для «Мосгаза». Именно они дали возможность вложить в реставрацию около 75 миллионов рублей в ценах 2015 года. Если пересчитать на сегодняшние деньги, сумму надо умножать как минимум на два — два с половиной.

То есть это семейный проект?

Да. Отец начал заниматься зданием, когда ему было уже за семьдесят. Потом проект перешёл ко мне, жена занимается проведением мероприятий в Лофте. Деньги пришли из семейного промышленного бизнеса. При этом здание не осталось закрытым офисом владельца: в нём работают заведения, проходят встречи и городские события. Это не благотворительность в чистом виде и не обычный коммерческий объект. Скорее, попытка сделать так, чтобы памятник сам себя содержал и продолжал жить.

Вам предлагали вместо этого купить недвижимость где-нибудь в Европе?

Много раз. Друзья и соседи уже покупали что-то в Испании, Болгарии и говорили: «Давай и ты». А я отвечал: куплю эту штуку и буду обречён туда ездить. В итоге ничего не купил и не жалею. Такая недвижимость требует денег на содержание, а пользоваться ею сейчас непросто.

При этом Италию я знаю очень хорошо, итальянский — почти как русский. Это моя вторая родина. Но мне хотелось сделать что-то здесь.

Когда у вас впервые появилась мысль превратить подвал в винный бар?

Ещё в 1997 году. На первом этаже тогда находился наш офис с евроремонтом — довольно пошлым, как теперь понятно. В подвале сидел человек, которого в те годы называли программистом, хотя на самом деле он был первым айтишником: внедрял компьютеры вместо печатных машинок, учил меня работать в Word и Excel. Я ходил мимо подвальчика, где теперь «Ле́дникъ», и всё говорил: «Вот здесь бы сделать винный бар».

Винный бар в Волгограде в 1997 году — звучит довольно отважно.

Я к тому времени уже поездил по Италии — начал ездить туда в 1993-м. Там есть выражение: anche l’occhio vuole la sua parte — «глаза тоже должны радоваться». Всё должно быть не только функционально, но ещё и красиво.

Мне близка именно индустриальная красота. Например, здесь есть металлический каркас, который держит кровлю. Можно было закрыть его подвесным потолком, но зачем? На полу лежит пилёный кирпич XIX века, хотя можно было просто положить плитку. Все решения исходили из одной логики: современная функция не должна прятать историю здания.

Но к реставрации вы приступили гораздо позже. Почему?

Отец начал заниматься зданием в 2013 году. Крыша текла, всё отваливалось, нужно было хотя бы привести помещение в порядок. Поскольку это объект культурного наследия, работать можно было только по проекту и с лицензированной организацией. Попытки предпринимали и раньше: что-то рисовали, обсуждали, потом откладывали, потому что денег не было.

Весной 2015 года отец сказал: «Всё, я устал, ухожу». Ему было уже под восемьдесят. Для меня это оказалось как снег на голову: пришлось одновременно тянуть основной бизнес и погружаться в реставрацию. Я даже потерял несколько контрактов — вовремя не приехал, не встретился с нужными людьми. С апреля 2015-го до сентября 2016-го я отсюда практически не вылезал. Мы с женой несколько раз ездили в Петербург смотреть, как там работают с историческими зданиями.

Кто придумал интерьер ЛОФТ1890?

Главные решения предложил Александр Глебов — легенда волгоградского клубного движения. В 1990-е он открыл в городе «Молотов гараж». Это была эпоха, когда клуб мог приносить тысяч тридцать долларов в месяц: покупалась самая дешёвая водка, из неё делали коктейли, продавали с десятикратной наценкой; люди танцевали на стойках, бармены поджигали спирт — ураган.

Потом он открыл «Ибицу», а после клубных проектов стал заниматься интерьерами. Он не архитектор по образованию, но окончил политех, освоил AutoCAD и 3D. Опыт строительства собственных клубов оказался настолько полезным, что заказчики стали его буквально разрывать. Уговаривать его взяться за наш проект пришлось долго: Глебов признался, что сам боялся объекта культурного наследия и сомневался, что справится. Полный проект у него я заказать не мог — это стоило очень дорого. Он сделал концепцию, а молодое архитектурное бюро переводило его идеи в чертежи и 3D.

Здесь вообще всё сложилось из опыта троих: Глебова, моего и моей жены — она архитектор. Однако большую часть принципиальных решений предложил всё-таки он.

Одно из этих решений — наполнить пространство материалами той же эпохи?

Да. Тогда идея казалась безумной, а сейчас я ею безумно горжусь. Глебов покупал старые деревянные дома, которые всё равно шли под снос. Доски из них стали полами, подоконниками, мебелью.

Причём сами дома когда-то построили из белян — огромных одноразовых судов, на которых по Волге сплавляли лес. В низовьях Волги и Дона своего строевого леса не было. Беляну приводили вниз по реке, разбирали, а из её балок и толстых пластин строили дома. Получилось изделие в третьей жизни: сначала беляна, затем дом, теперь ЛОФТ1890.

За бесхозный на вид дом всё равно приходилось платить: стоило начать разборку, как тут же появлялись родственники или наследники. Говорили: «За четвертной (25 тысяч — Прим. ред.) отдадим, а не дадите — поднимем шум, что грабят».

А кирпич тоже старый?

Мы привезли из Ростова-на-Дону четыре фуры дореволюционного кирпича — примерно по десять тысяч штук в каждой. Там есть удивительный человек Андрей Зинковский, известный как Мистер Хламщик. Он собирает по Ростову и окрестностям всё, что другие считают рухлядью: старые вывески, советскую чеканку, грампластинки, счёты, сантехнику. А главное — разбирает обречённые на снос здания и сохраняет кирпич с клеймами.

Один рабочий полгода только и делал, что пилил кирпич на пластины толщиной два — два с половиной сантиметра. Им выложены около 350 квадратных метров пола мансарды и лестница. Часть кирпичей оставили целыми — например, для подоконников на первом этаже.

Надстроенная мансарда вызвала претензии градозащитников?

За неё нас чуть не съели. При этом кровля не была предметом охраны. В документах охранялись только наружные стены, расположение и размеры проёмов, декоративные элементы фасада. Ни внутреннее убранство, ни окна и двери, ни перекрытия, ни крыша охранного статуса не имели.

Формально мы могли отделать всё керамогранитом, положить ламинат или кварцвинил. Закон бы не нарушили. Но зачем тогда вообще было браться за старое здание?

Я не пытался воссоздать интерьер начала XX века — мы всё равно не знаем в точности, каким он был. Человек, работавший здесь в 1902 году, сегодня ничего бы не узнал. Зато почти все материалы были бы ему знакомы. В этом и состоит новая жизнь старого здания.

Если внутри всё изменилось, где проходит граница между приспособлением и имитацией старины?

Я не обязан был привозить сюда старый кирпич и дерево. Мог, повторюсь, использовать любые современные материалы. Но мне важно было не сделать декорацию, а вернуть в пространство материальность той эпохи. Мы не прячем новое: поднятая крыша явно отделена от старого фасада, современные конструкции остаются современными. Старое не притворяется новым, новое — старым.

Посмотрите на нижегородский «Заповедный квартал». Без воли региональной власти ничего подобного не получилось бы: частный бизнес не способен сначала расселить дома, снять все поздние пристройки, восстановить историческую среду, а уже потом приспосабливать её под гостиницы, мастерские или общественные пространства. Деньги важны, но сначала нужна воля и понимание, зачем это делать.

В Волгограде тоже сохранились целые фрагменты деревянной застройки, например на Пугачёвской улице. Двухэтажные многоквартирные дома пережили Сталинградскую битву и до сих пор остаются жилыми. Они обросли сараями, туалетами, кладовками — не потому, что у людей нет вкуса, а потому, что им нужно как-то жить. Очистить и восстановить такой квартал может только власть вместе с частным бизнесом. У муниципалитета в одиночку на это нет ресурсов.

Город помогал вам при реставрации?

Финансово — нет. Единственная льгота состояла в том, что реставрационные работы по проекту, прошедшему экспертизу, не облагались НДС.

Моральная и организационная поддержка есть. Областная администрация иногда проводит у нас небольшие мероприятия: парадный зал музея-панорамы слишком велик и торжественен, зал в администрации слишком сух, а здесь камерно.

То есть ЛОФТ1890 стал для города общественным пространством, хотя находится в частной собственности?

Да, и для меня это принципиально. Здесь работают рестораны и бары, проходят выставки, лекции, частные события. При этом мы не сдаём площадку всем подряд. Частная собственность не означает, что здание должно быть закрыто для города. Наоборот, оно живёт только тогда, когда сюда приходят люди.

Реставрация окупилась?

Нет, конечно. Здание находится в состоянии операционной рентабельности: арендаторы покрывают его содержание, у нас собственная котельная, инженерные системы. Но о возврате первоначальных вложений речи пока нет. Думаю, на это понадобится ещё десять-пятнадцать лет, если вообще корректно считать такой проект обычной инвестицией.

Объект культурного наследия — не тот актив, где можно быстро посчитать доходность и сказать: вложил сегодня, через пять лет вынул столько-то. В данном случае основной бизнес дал деньги на восстановление, а лофт теперь сам себя содержит. Для меня уже это нормальная модель.

Как из ЛОФТ1890 вырос фестиваль российских вин «Волга-Дон ВИН ФЕСТ»?

До 2015 года я в Волгограде почти не жил. Не знал, кто у нас глава района, кто глава города, какие существуют комитеты. Я всё время был в Москве, Петербурге, на Сахалине, в Сибири, на Урале — там, где находилась работа. В 2012 году у меня было около 120 перелётов только «Аэрофлотом». В Италию мог слетать на сутки: решить вопрос и вернуться.

Когда занялся лофтом, впервые по-настоящему включился в жизнь города. Начал знакомиться с местными людьми, с виноделами. Так постепенно и появился фестиваль. Мы проводим его без бюджетного финансирования, стараемся выйти на самоокупаемость. Власти помогают организационно, потому что понимают: фестиваль работает и на город.

Вы много лет связаны с Италией. Почему при этом так увлеклись российским вином?

Вино — продукт территории. Нельзя любить «итальянское вино» вообще и не интересоваться тем, что растёт у тебя под боком. У российского вина есть конкурентная перспектива, и у Волгоградской области тоже.

Например, Дмитрий Гусев — лучший волгоградский винодел. Он человек земли, немногословный на первый взгляд, но начинаешь с ним разговаривать — и за три минуты узнаёшь о виноделии больше, чем за двенадцать часов лекций. Мы дружим, я помогаю ему чем могу.

Первые ёмкости для винодельни Гусева когда-то сварили наши монтажники из остатков нержавейки. Вообще промышленники всегда помогали сельским хозяйствам с тем, чего те не могли сделать сами: плуг отвалился — привози, приварим; нужна ёмкость — что-нибудь придумаем. Мы эту традицию переняли, а потом просто подружились.

Его вина сильно изменились за последние годы?

Очень. Если сравнить с 2020 годом, это серьёзный шаг вперёд. Нынешний совиньон-блан — просто произведение искусства, уровень добротного хозяйства с севера Италии. Никакой попсы, никакой новозеландщины — всё как надо.

Гусев начинал как агроном-виноградарь и вынужденно стал виноделом. Теперь он совмещает обе профессии — агронома и энолога. Всего добивался сам, рос снизу.

Гусев — лучший волгоградский винодел?

Да.

А если взять всю Россию — Краснодарский край, Крым, Ростовскую и Волгоградскую области? Кто номер один?

Я могу сказать по виноделам, а не по винодельням. Потому что винодел может быть наёмным.

Скажите.

Алексей Толстой.

Граф?

Нет, кубанский винодел. Сейчас он главный винодел у Галицкого, параллельно развивает собственный проект. Ещё назову Олега Репина в Крыму. Это самый верх. Гусев пока скорее во второй пятёрке, зато он прошёл весь путь сам — от агрономии виноградника до работы энолога.

Беседовала Ольга Скворцова