Волга течет медленно. Михаил Савченко о самарском филиале Третьяковки

Как вообще получилось, что в здании бывшей Фабрики-кухни в Самаре разместился филиал Третьяковской галереи?

Первопричина того, что в Самаре есть филиал Третьяковской галереи, — сама Фабрика-кухня. Здание построено в начале 1930-х годов Екатериной Максимовой. Она спроектировала его по всем канонам конструктивизма с самыми модными для того времени атрибутами: это ленточное остекление, большие окна, лестницы-стаканы, необычная форма плана в виде серпа и молота. Для Самары 1930-х годов это, конечно, был настоящий космический корабль.

В 1990-х здесь открылась городская столовая, потом площадь была поделена, появился ресторан «Север». Многие посетители музея до сих пор вспоминают, как когда-то покупали здесь эклеры. В 2000-е годы Фабрика-кухня перешла в частные руки: сначала здесь были офисы, потом собственник захотел ее снести. Тогда и началось движение за спасение памятника — основными его участниками стали студенты и преподаватели Самарского государственного архитектурно-строительного университета. А ключевой фигурой — архитектор и градозащитник Виталий Стадников, впоследствии ставший главным архитектором Самары.

Благодаря конференциям, публикациям в медиа про самарскую Фабрику-кухню удалось обратить внимание властей на этот объект, он был выкуплен и перешел во владение городу.

В каком состоянии?

Увы, в руинированном. Перекрытия местами обрушились, подвалы были затоплены. Стало ясно, что город своими силами не справится и нужно привлекать федеральные средства. И в какой-то момент в Самару пригласили руководство Третьяковской галереи, чтобы рассмотреть вопрос размещения в здании филиала музея. Министерство культуры поддержало идею. Было выделено финансирование, и в 2019 году здание передали галерее, был создан Самарский филиал, где я оказался первым сотрудником, и здесь начались полноценные работы по реставрации.

Есть ощущение, что Самара такой музей заслужила — здесь очень сильная художественная среда.

Безусловно, это так. В Самаре есть активное художественное сообщество, институции вроде галереи «Виктория», музеи с прекрасной коллекцией, в том числе авангардного искусства, масштабные события типа «ВолгаФеста». Среда есть, но появление именно Третьяковской галереи здесь, я считаю, стало возможно благодаря Фабрике-кухне. Не будь ее, в Самаре наверняка появилось бы что-то другое, просто, возможно, не такого масштаба.

Почему?

Здесь не было пространства, которое отвечало бы всем требованиям экспонирования искусства. А сейчас мы можем себе позволить привезти в Самару сотни работ первой величины из музейных собраний и разместить их по всем правилам. Третьяковская галерея и это здание — огромный ресурс для города и региона.

Фото: Алексей Народницкий / пресс-служба Государственной Третьяковской галереи в Самаре

Фото: Алексей Народницкий / пресс-служба Государственной Третьяковской галереи в Самаре

Фото: Алексей Народницкий / пресс-служба Государственной Третьяковской галереи в Самаре

Есть ли какая-то особенность арт-сообщества Самары по сравнению с другими важными культурными центрами в регионах: Екатеринбургом, Нижним Новгородом?

Мне кажется, если сравнивать с Уралом, в том же Екатеринбурге художественные практики более социально-перформативные — достаточно вспомнить их известные паблик-арт-программы. Сам город более индустриальный, активный. Самара же из-за особенностей ландшафта в том числе — здесь в центре города расстилаются пляжи, огромная Волга, курортная атмосфера летом — более спокойный, лиричный город. Я родом из Тольятти, который по настроению больше похож как раз на Екатеринбург, поэтому, когда переехал сюда в 2007 году, мне нужно было перестраиваться на самарский ритм. По привычке старался делать всё быстро, но мне дали понять, что здесь так не принято. Это настроение, мне кажется, просачивается и в художественную жизнь: искусство как будто стремится к созерцательности, пейзажности, уходу в себя, погружению в какой-то космос. Волга течет медленно — текла до нас, течет при нас, будет течь после нас.

Нижний тоже стоит на Волге!

Казалось бы, да, тоже стоит, но там много мостов — эта деталь имеет значение. В Самаре есть такое понятие — «Заволга»: сам город находится на одном берегу, а на другом — заповедник, лес, деревня, и между берегами мостов нет. То есть после работы горожанин может прыг­нуть на кораблик, уйти в лес, переночевать в палатке, встать рано утром, принять душ, вернуться на тот берег и пойти на работу. Разница между двумя этими берегами колоссальная, совсем другой ритм: здесь — город, а там — природа, свободный выпас лошадей, большая вода. Даже в произведениях XX века часто возникает этот взгляд из природы на город, и наоборот. И для художников, кстати, важно понятие «уйти в Заволгу».

Вы упомянули, что к вам приходили люди, которые помнят здание Фабрики-кухни в его прошлых ипостасях. Какие истории они рассказывали, нашли ли они какое-то отражение в жизни музея сегодня?

В музее есть целый зал, посвященный истории здания. Кто-то принес счеты из бывшей бухгалтерии, кто-то — поварской колпак. Получилась классная коллекция артефактов, которая откликается посетителям. Одна из вещей, которая меня удивила, это пельменница прошлого века — приспособление, куда можно было положить раскатанное тесто и фарш и с его помощью легко сформировать пельмени.

У нас дома такая была.

У многих была. Оказалось, что эти пельменницы делал самарский завод «Прогресс», специализирующийся, между прочим, на разработке и производстве ракет-носителей. 

Когда готовились к открытию, мы всё думали над символическим жестом типа перерезания ленточки или разбивания тарелки. Но хотелось чего-то особенного. В интервью, которые мы брали у бывших сотрудников, одна женщина рассказала, что по вечерам они с сотрудницами выставляли столы в коридор и лепили за ними большие партии пельменей для следующего дня, а в процессе пели песни. Мы спросили, какие это были песни, и она набросала нам плейлист. И мы решили, что наше открытие должно пройти именно так. Пригласили самарский хор — и поскольку совмещать пение и лепку руками непросто, потому что задействуются разные моторики, потребовалось провести немало репетиций. В общем, на открытии после официальных речей мы вынесли во внутренний двор столы, участники хора пели и лепили пельмени, которыми мы потом всех угощали.

Или, например, в других интервью нам рассказали, что на задних дворах раньше были огороды и сотрудники Фабрики-кухни выращивали там овощи. И первым проектом, который мы запустили еще до открытия музея, стал «Соседский огород»: мы предложили людям, которые живут по соседству, взять какое-то пространство для выращивания овощей, ягод, чайных трав. «Огород» работает до сих пор, но люди из этого сообщества проводят еще и книжные клубы, устраивают чаепития. Мы стараемся быть не просто музеем, а городским культурным центром.

Фото: Алексей Народницкий / пресс-служба Государственной Третьяковской галереи в Самаре

Экспозиция выставки «На вкус и цвет. Образы еды в русском искусстве» Фото: Алексей Народницкий / пресс-служба Государственной Третьяковской галереи в Самаре

Фото: Алексей Народницкий / пресс-служба Государственной Третьяковской галереи в Самаре

Как и где собирались материалы, необходимые для детальной реконструкции здания?

Когда здание перешло в ведение Третьяковской галереи, уже была проделана огромная работа благодаря архитекторам Виталию Стадникову и Александру Исакову. Архитектор Максимова была не то что малоизвестна, не было ясности, мужчина это или женщина, потому что подпись в документах стояла неразборчивая. Тогда в процессе исследований Александр Исаков нашел единственную привязку к Екатерине Максимовой, архитектору Нарпита, похороненной на Ваганьковском кладбище в Москве. Он специально по­ехал туда, несколько дней искал ее могилу и оставил записку, что архитекторы в Самаре ищут информацию о здании Фабрики-кухни.

Неужели ответили?

Да, через несколько месяцев с ним связались.

Как оказалось, внуки Екатерины Максимовой сохранили ее архив и до сих пор живут в доме, который она построила для себя в поселке Кратово Московской области. Семья Максимовой передала для музея все материалы, связанные с ней: акварели, дипломы, конспекты лекций. Максимова оказалась очень интересной личностью и буквально горела идеей фабрик-кухонь, которые были призваны освободить женщин от бытового труда и дать им возможность самореализовываться в обществе. Она погибла при загадочных обстоятельствах в молодом возрасте, не дожив даже до завершения строительства самарской фабрики.

Были ли какие-то интересные находки под наслоениями в процессе реставрации объекта? 

Когда в подвале расчищали стены, сняли штукатурку и убрали доски, оказалось, что пространство между досками и кирпичом заполнено шелухой от семечек. Очевидно, это были отходы производства с маслобойного завода. Шелуху использовали здесь в качестве утеплителя. Я посещал Дом Наркомфина в Москве, и мне рассказывали, что суперсовременные на тот момент материалы и технологии строительства каким-то образом уживались там с обычной соломой в перекрытиях.

Конструктивизм весь такой — на грани.

Еще интересно, что в качестве материала для строительства Фабрики-кухни в 1930-е годы использовалось много дореволюционных элементов — клейменых кирпичей и метлахской плитки. Это был вторичный материал, потому что в те годы никто клейменых кирпичей уже не производил. Скорее всего, кирпичи были взяты из дореволюционных пороховых складов, которые стояли неподалеку и были разобраны. Обнаружили, кстати, несколько ящиков со сбитой плиткой, которая была уложена в 1930-х годах и заменена при последующих перестройках. Мы с ВООПИК тогда запустили волонтерское движение: люди сортировали плитку, чистили от наслоений бетона — благодаря этому удалось вернуть достаточно большое количество первоначальной плитки на лестницы. 

Есть ли у Самарского филиала своя постоянная музейная коллекция?

Пока нет, но планируется. Мы хотели бы выйти с предложением к фондово-закупочной комиссии Третьяковки и приобрести вещи архитектора Екатерины Максимовой, которые находятся у нас сейчас на временном хранении по договоренности с ее семьей. А еще документы и предметы, связанные с историей здания, художественные произведения, посвященные Самаре и Поволжью, как прошлого века, так и современные. Но этот вопрос требует большой дискуссии, так как любая закупка для фонда Третьяковской галереи — серьезный шаг. Все должно соответствовать высшему уровню.

Как вам кажется, изменило ли появление музея творческую жизнь Самары?

Узнаваемость у музея очень высокая. В Самару теперь приезжают туристы, которые раньше хотели посетить город, но откладывали: бренд Третьяковской галереи безусловно сделал свое дело. Большая часть — гости из соседних городов: Пензы, Тольятти, Оренбурга, Саратова, Ульяновска, Казани. Когда еще шла реставрация, Министерство туризма опросило горожан, знают ли они, что в Самаре в скором времени откроется филиал Третьяковской галереи. Почти 90 % ответили положительно. Но на следующий вопрос — планируют ли они туда пойти — ответ «да» дали только 40 % людей.

С чем вы это связываете?

Помню, ехал в такси и спросил у водителя: «Пойдете ли вы в музей, который скоро в городе откроется?» Он сказал: «Да ладно вам, где я — и где Третьяковка». Именно с этой разницей в процентном соотношении знающих и желающих прийти нужно работать. Поэтому мы и делаем проекты, которые проникали бы сквозь стены музея и объединяли разных людей: огороды, фестивали, концерты, благоустройство двора и прилегающего сквера, где мы высадили 89 видов растений. 

Первый арт-проект мы сделали до открытия музея — установили «Супрематический куб» знаменитого мастера ленд-арта Николая Полисского перед зданием, находившимся еще на реставрации. Уже тогда хотелось, чтобы филиал привлекал к себе внимание, а паблик-арт — довольно эффективный инструмент, и мы сразу пошли по громким именам. Еще раньше, в 2019 году, на «ВолгаФесте» мы показывали арт-объект Ильи и Эмилии Кабаковых «Корабль толерантности», реализованный при поддержке самарской галереи «Виктория».

В чем, по-вашему, уникальность Самарского филиала Третьяковской галереи? Что его делает особенным как музей?

Есть такой термин — «глокальность», он идеально подходит. С одной стороны, это филиал крупнейшего национального музея с большой историей и потрясающей коллекцией, с другой — он создан для того, чтобы быть понятным и доступным на локальном уровне. Мы будто находимся где-то «между» — между художественным музеем и пространством объединения горожан. Это важно, потому что само здание существует сегодня благодаря тому, что его отстояли именно самарцы. 

Беседовала Юлия Крюкова