Здесь был Юра. Интервью с актером и героем обложки Борисовым

В начале карьеры ты даже слишком часто играл солдат. В «Девятой планете» твой герой тоже солдат, только космический. Трудно было «вернуться»?

Я не думал так об этом. И вообще не думал о роли отдельно, скорее обо всем фильме. Мне важна эта тема: любовь побеждает всё. Понятно, что она не новая, но и старой никогда не будет. Показалось, что это кино сейчас может быть нужным.

Кажется, что «Девятая планета» — фильм о посттравматическом синдроме: «Друзья говорят, что не служил, а я помню, что служил». Ты это отметил?

Я думаю, здесь есть много уровней, и каждый может смотреть это кино на своем. Для одних оно будет о травме, для других — о том, что любовь всё чинит. Для третьих — о чем-то еще.

Солидную часть «Девятой планеты» снимали на острове Сокотра: кажется, такую съемку трудно расписать заранее… 

Да, очень многое приходилось придумывать на ходу. Когда мы были на Сокотре и в Марокко, сами локации многое диктовали: надо было оглядеться по сторонам и придумать, что и как тут может происходить. Было очень жарко, мозги плавились. Оказывается, при температуре выше 40 градусов человек сильно замедляется. Поэтому мы, как черепахи, медленно ползли вперед. На Сокотре нет никакой инфраструктуры, здания можно пересчитать по пальцам. Мы жили в палатках — это был мой первый опыт работы в таких условиях. Каждые несколько дней переезжали на новое место. Один раз, когда складывали палатки утром, из-под них выбежало несколько ядовитых сколопендр. В другой раз скорпионов нашли под нами. Мылись в переносном душе, ходили в переносной туалет. Все рядом, в соседних палатках. Стирали вместе, ели вместе…

Как выглядел твой съемочный день?

Просыпаешься от того, что в палатке жарко и душно: как только встает солнце, всё разогревается минут за десять, а вставало оно часов в пять. Открываешь палатку, думаешь: «Вау! Вот я где. Но вот бы еще поспать».

Находишь свой пакетик с зубной щеткой и пастой где-то под собой, бутылку с водой где-то в ногах. У меня за время сна почему-то всё перемешивалось в палатке, превращалось в суп из вещей. Чистишь зубы, просыпаешься. Вылезаешь, идешь в душ — но все души уже заняты. Идешь тогда к столам, где еда сложена, находишь что-нибудь поесть. За это время уже становится жарко. Пока сидим, договариваемся, что и как сегодня можно снять. Решаем, с чего начнем и чем закончим, потому что потом думать будет поздно…

Все расходятся, а ты?

А я сажусь на соседний раскладной стульчик: мне начинают намазывать загар и грязь на лицо. Становится еще жарче. Надеваю игровой костюм. Думаю, зачем я в это вписался (смеется). Выезжаем на джипах к каким-нибудь дюнам. Дальше включается автопилот, потому что к этому моменту уже +45. Нахожу себя ближе к обеду где-то под деревом.

Думаем, как быстрее снять то, что должны были закончить еще позавчера. Опять жара и автопилот. С закатом становится прохладнее, можно уже полюбоваться красным солнцем. Смотрю и думаю: «Какая красивая природа, и как прекрасна жизнь. Как хорошо, что я здесь!» Едем обратно к палаткам, раздеваемся, наконец-то попадаю в душ.

Когда темнеет, собираемся все вместе у тех же столов и обсуждаем, что было. На обсуждение того, что будет, сил уже не оставалось. Посмеялись, как сегодня кто-то смешно упал или тупил. Расползаемся по палаткам. В палатке я смотрю недолго на звезды, ни о чем не думаю. Закрываю молнию своей космической камеры от жучков — и проваливаюсь куда-то.

И всё по новой?

(Смеется.) И всё по новой.

С «Битвой моторов», наверное, было проще. Как ты попал туда?

Давно хотелось посниматься с Ваней [Янковским]: повзаимодействовать, время провести. А тут еще история необычная. Непонятно было, как ее реализовывать: до этого никто в мире, насколько знаю, не делал гоночные фильмы в антураже начала XX века. Понятно, что эти машины где-то есть, но нам их нужно было строить заново, с современным наполнением, чтобы можно было гонять, разбивать… Интересно было посмотреть, как всё получится. 

Машины были на ходу?

Да, конечно. И сначала мы снимали все те гонки, которые можно было снять вживую. Пробовали закреплять камеры перед нами, чтобы крупно снимать реакции, но не получалось разместить их настолько близко, чтобы были видны эмоции, без которых драматургия фильма не работает. Стало понятно, что для этого нас нужно сажать в стоящую машину на фоне экранов и имитировать движение во время гонки…

Мне как раз показали такой монтаж! Ты много своих фильмов смотрел «сырыми»?

Я боюсь смотреть монтажные версии. На фильм же много сил потрачено. Это энергия огромного количества людей: их жизни, ссоры, травмы, мечты становятся частью фильма. И вот смотришь какую- нибудь такую версию и даже не понимаешь, что показывают. Это как недособранный конструктор. Примерный план того, как должно быть. Так что для меня это всегда очень волнительно.

У меня вообще сломано восприятие. Всегда кажется, что я сыграл отвратительно. Очень не нравится смотреть на себя: я же помню, где не получилось, где сделал не по-честному. Понятно, что какие-то вещи вижу только я. Но зритель тоже замечает ложь.

А что это за «ложь» такая? «Эх, слабо капитан Волконогов упал!»

Например, да. Вроде бы всё делаешь, чтобы по-честному получилось, но места не хватает, чтобы размахнуться как следует. Прыгаешь неестественно, потому что сбоку, например, стоит камера, а по-другому ее не поставишь. Ну прыгнул как прыгнул.

Или бывает, что играешь какую-то мысль, а в этот момент, к примеру, сигналит машина. Ты ее слышишь, сбиваешься, начинаешь думать не о том, а у тебя в этот момент крупный план. Мысль улетела, пытаешься ее вернуть, но для этого уже поздно, нужно думать дальше. Дубль закончился, еще один делать долго, потому что свет ушел… И такого куча. Мне всё это видно, поэтому ни один свой фильм, даже готовый, смотреть не могу.

В последнее время произошла перемена: ты стал играть русских интеллигентов. Сначала Илья Суцкевер, теперь Денис Новиков. После солдат, добрых гопников и неоднозначных людей в бегах — что-то новое. А дальше?

Я даже не думал об этом. Оно как-то само сложилось. Ты сейчас сказал, и я заметил — действительно, были такие типажи. Наверное, оглядываясь назад, можно будет это осознать. Но в разном возрасте герои тоже разные. И задачи у них сильно отличаются, даже если типаж примерно один и тот же.

Ответь тогда, что там с «Искусственным». Его отказались покупать Netflix и A24 — значит, фильм лег на полку?

Его уже купила компания Neon, которая выпускала «Анору». Так что скоро будет видно, что там дальше.

Говорить про «Дэнниса» и «Искусственного» тебе пока запрещено, так что пойдем в другую сторону: ты проваливал пробу когда-нибудь?

Конечно. Один раз мы с другим артистом подрались…

По сценарию?

Не, так вышло. В сцене был конфликт, и второй парень все время меня пихал. Я говорил: «Не пихай меня! У меня герой тоже на взводе. Если ты пихнешь, то я, получается, тоже должен пихать». Вроде бы договорились, начинаем снимать — опять он меня пихает. Я его снова прошу: «Да блин! Так не может быть, чтобы только ты меня пихал». На третий раз он тоже меня пихнул, я пихнул в ответ, и мы начали драться. Я его бью, он — меня. И вот мы, вместо того чтобы играть, просто дрались. Никто даже не сказал «стоп»: камеры всё это время писали, как мы деремся. Ну ничего, подрались, остановились, попрощались. Разошлись по домам.

Кстати об этом: если я правильно помню, ты был одним из немногих российских method actors — то есть в каждую роль «с головой». И так до сих пор?

Трудно так говорить о самом себе. Для меня на самом деле неважно — «метод» или не «метод». Бывает, что актер до конца по методу, а толку никакого. Другой сразу после дубля лезет в телефон, но играет отлично. Иногда я «выключаюсь». Если для роли

полезнее «оставаться», то остаюсь. Это же очень непостоянная штука. Я думаю, как только выработаешь постоянный подход, на этом для тебя всё и закончится.

К слову про устоявшиеся типажи: мем с «Оскара», где ты скуф, видел?

«Скуф» — это что такое?

Это такой взрослый мужчина, который… понял, что всё суета.

Ну это я всегда понимал. А что за мем?

Вот я загуглил: «юра борисов скуф». (Показывает мем.)

(Долго смотрит.) Что-то от меня в этом есть, да.

На Западе снялся, можно и соскуфиться. Следующую цель ты себе уже поставил?

Пока нет, но мне нравится разные дома рисовать. Я бы хотел, может быть, в это углубиться. Вы­­учиться архитектуре, создать дом. Может быть, себе дом построить.

То есть актерская жизнь уже состоялась?

Вообще, нет. Ничего не «состоялось», ничего не «получилось».

А после контракта с United Talent Agency что-нибудь изменилось?

Вообще ничего. Предложения всегда приходили следующим образом: какой-то режиссер со мной связывался и говорил, что у него есть история, которую хотелось бы сделать вместе. Так было и до «Купе номер шесть», просто у меня тогда часто не получалось сниматься: продюсеры не знали, кто я такой, и не понимали, почему в фильме должен сниматься я, когда есть… ну, не я (смеется).

У «Сноба» год назад выходило с тобой интервью, и тебя в нем спрашивали о впечатлениях от Америки. Ты сказал, что это «домашние радости», о которых интересно слушать только друзьям. А мне тоже интересно. Расскажи, что тебя впечатлило там — на бытовом уровне, из повседневных вещей.

Мы сегодня делали фотосессию для этого интервью в прачечной, и я вспомнил, как много их в Америке. Как-то у них так сложилось, что дома зачастую нет стиральной машины. Она может быть, но это не очень принято, потому что в соседнем доме всегда есть прачечная, и проще туда сходить постирать вещи, там же их высушить — и вернуться домой. Мы с Марком тоже туда ходили.

Потом отопление — в Америке же нет батарей, по которым течет вода, нет радиаторов, там просто кондиционеры работают на тепло. В некоторых местах они вообще не нужны, потому что не бывает холодно. И еда, наверное: там совсем другая еда. Я не знаю, как этим можно постоянно питаться: картошка фри, бургеры, цезарь, мак-энд-чиз. Когда по кругу съел это 70 раз…

Чего хотелось?

Супчика (смеется). Очень хотелось супчика.

За время вашего фестивального «чеса» у тебя случилась какая-нибудь символическая встреча с кумиром?

Было такое.

В десятом классе мы с друзьями поехали работать в массовке. Я там обменялся контактами с бригадиром и с его помощью надеялся попасть в кино. Мы тогда поработали на «Голубом огоньке» на «Мосфильме», еще где-то. И тут мне звонит этот бригадир: «Ищи людей на красную дорожку», — тогда вышла очередная «Миссия невыполнима», и нужно было организовать публику за сто рублей на человека.

А зачем ее «организовывать»?

Не знаю. Чтобы не ударить в грязь лицом, наверное. Непонятно было, сколько придет поклонников фильма «Миссия невыполнима», а на премьеру должен был приехать Том Круз…

Хорошо, что мы такие дипломатичные.

И надо сказать, людей было немного (смеется). Я привел с собой несколько человек. И Том Круз приехал. Это был первый человек из зарубежных актеров, которого я увидел вживую. Меня впечатлило, что он был маленького роста. Мы с ним, кажется, поздоровались, я ему руку пожал…

Для текста замечу, что ты это сейчас изобразил, и рука была где-то на уровне плинтуса.

(Смеется.) Какой-то такой он и был, да. И я это рукопожатие запомнил. Потом мы с «Анорой» были на BAFTA, и я как-то оказался рядом с Томом Крузом. Подошел и сказал что-то типа: «Ты был первым человеком, которого я увидел вживую, из всех, кто сегодня здесь собрался!» Он что-то кивнул, показал — типа «класс», «супер». А я стоял и думал: «Зачем я вообще ему это сейчас рассказываю?» И он потом…

…на очень маленьком скейтборде уехал.

(Смеется.) Да, во-от на таком.

А когда Роберт Дауни-младший тебя со сцены благословил?

Меня часто об этом спрашивают друзья и знакомые, а я вообще-то не очень хорошо это помню. Там же сидишь, волнуешься (пауза). Пытаешься понять, что они говорят.

Хотя он тоже маленького роста.

Да? Я его только со сцены видел. Рядом не стоял.

Этот номер «Сноба» посвящен городам. Ты родом из Реутова. Когда говорим «Реутов», что в первую очередь вспоминаешь?

Все свои места: дом, школу, детский сад. Поликлинику почему-то. Я уехал оттуда, когда мне было 16, переехал жить в общагу нашего института на «Белорусской», поэтому это воспоминания детства.

Там всегда светит солнце. Помню морозное утро, я перед домом, где родился: смотрю на снег, который только выпал, и он искрится сильно, потому что мороз градусов 30, снежинки чуть парят в воздухе. Я тогда почему-то подумал, что Пушкин про такой момент написал «Мороз и солнце…».

Помню, как мы с дедушкой ходили смотреть огромный котлован дома, который строился и в который мы потом с родителями переехали. Наш подъезд, конечно, где жили семьи моих родителей: они жили в одном подъезде на разных этажах, и я переходил из одной квартиры в другую.

Тебе хотелось сбежать из Реутова? Это же вообще определяющая амбициозного человека вещь: когда пытаешься переписать свою… кровь. Ну или судьбу.

Я не совсем так это вижу. Конечно, всегда было желание сбежать как можно скорее, что я и сделал сразу после школы, но это было желание начать строить свой мир со своими правилами. Мне кажется, естественное желание для подростка. А вот желания «переписать» себя или «построить» свою судьбу никогда не было.

Но ты же ее построил.

Мне просто всегда интересно жизнь вокруг наблюдать. В моменте. Что приходит, с тем и жить. Я не очень люблю планировать. У меня в целом нет плана по жизни.

А любимое место в Реутове у тебя есть?

Да, рядом с нашим домом, где железная дорога проходит под МКАД. Мне показал это место мой крестный, мамин брат Сашка, когда мне было лет десять.

Это огромный мост, снизу железнодорожные пути. Там в бетоне было много отдельных ячеек, мы забрались в одну из них и сидели. Вокруг, конечно, куча мусора (смеется). Для меня это было первое «взрослое» городское приключение, потому что место было… запретное. Как будто нельзя туда ходить, так мне казалось. Потом я привел туда своих одноклассников, и мы стали там регулярно бывать, называли его «нашим местом», потом просто «местом». Там много приключений случилось в следующие лет пять.

Например?

Один раз я чуть не свалился на поезд. Хотел выпендриться, повис на мосту над поездами — и не мог обратно выбраться. Меня парни вытащили.

Раньше ты со съемок привозил дочерям всякие камушки. А с площадки часто уносишь какие-нибудь ништяки на память?

Ну, камушки я и сейчас привожу из разных мест. Памятных вещей у меня не очень много: я почти никогда ничего не забираю с проектов, чтобы не тащить энергию персонажа за собой. Стараюсь оставить всё там. Я вообще вещи не люблю, никакие. Мне всегда всё выкинуть хочется, чтобы не отвлекало. Периодически и выкидываю, что могу. Больше всего люблю без вещей пойти куда-нибудь, в лес или на речку — так легко становится.

Твой коллега по «Битве моторов», Ваня Янковский, в одном из прошлых номеров пересказывал мне свои кошмары — про Умберто Эко, про фильм «Черная молния». А что снится тебе?

В основном разные полуразрушенные здания, в которых я делаю ремонт. 

Кошмары московского коммунальщика.

Недавно мне приснилось, что я лежал на какой-то космической лужайке. Лежал и думал: «Как хорошо я лежу! Так спокойно. И больше мне никогда так хорошо не будет. Я никогда не буду так спокойно спать на этой лужайке». И проснулся.

И больше так хорошо не было?

(Пауза.) Было!

Беседовал Егор Спесивцев

Художник: Карим Имамиев

Стилист: Тамара Рамазанова

Груминг: Ольга Арманд

Ассистент стилиста: Екатерина Сурнина