«Песни земли». Новелла Юлии Шляпниковой «Золотая казна»

Айтуган-мурза*, один из ханских советников, переживал осаду вместе с остальными жителями крепости, хотя и мог укрыться в ханском дворце с другими приближенными. Но он предпочел остаться в отцовском доме, в посаде у самого крепостного рва, чтобы быть поближе к любимой.

В тот год Айтугану исполнилось двадцать пять лет, и он собирался осенью свататься к купеческой дочке Чулпан-туташ**, которую знал с самого детства. Хороша была девушка, мила и скромна, хоть порой чересчур мечтательна. Оберегал ее, единственную дочку, отец; воспитывала в ласке и любви мать. Да и как можно было не любить деву чернобровую, ясноокую и нежную, как цветок тюльпана в степи! Вот и Айтуган не устоял перед красой Чулпан-туташ.

До того, в далеком детстве, Чулпан-туташ была для Айтугана лишь девочкой с соседней улицы — скромной, пугливой, с двумя толстыми черными косами. Вместе с другими мальчишками — сыновьями купцов и таких же советников, как и его отец, — он не раз задирал маленьких соседок. Дернуть за косу, утащить брошку и не отдавать, пока девочка не заплачет, — такие мелкие шалости взрослые и не замечали.

Но однажды, когда Айтуган дернул за косу Чулпан-туташ слишком сильно и сорвал с нее застежку-накосник, соседка не стала реветь. Она посмотрела ему в глаза очень серьезно, совсем по-взрослому. Тогда вдруг устыдился Айтуган своей глупости и отдал Чулпан-туташ ее украшение, отведя взгляд. Щеки жгло от смущения и внезапной робости перед девочкой. Больше он ее никогда не обижал.

С тех пор прошло много дней. Прежние шалости остались в прошлом, и бегать по улице и играть уже было некогда. Поэтому Айтуган стал реже видеть и своих соседок, лишь встречал иногда на улице, когда они ходили за водой к колодцу.

В пору детства Чулпан-туташ казалась самой обычной. А когда она вдруг распустилась в своей красоте, дрогнуло и сердце Айтугана. Однажды он увидел ее будто в ином, волшебном свете.

Не сдержал он своих чувств в тайне, не смог. Однажды вечером, когда Чулпан-туташ, как и всегда, пошла за водой к старому колодцу на дальней улице, Айтуган дождался ее там. Другие женщины сюда редко приходили, а Чулпан-туташ, похоже, наслаждалась драгоценными минутами в одиночестве. Но сейчас он нарушил его.

Застеснялась Чулпан-туташ, закрылась покрывалом от него, но увидел мурза мельком ее яркие темные глаза и робкую улыбку из-за края платка. Тогда Айтуган и объяснился с Чулпан-туташ, признался в горячей любви и обожании. И узнал, что тоже давно любим.

С тех пор они вечерами встречались на том же месте. Держались рядом, но Айтуган не решался даже коснуться ее руки. Любовался нежной красотой любимой, приносил ей подарки и хрупкие, как она сама, цветы. Рассказывали они друг другу сказки и старые легенды — о птице Хумай***, укрывающей своей тенью счастливчиков, о великом Зиланте, живущим то ли на дальней горе, а то ли в ближнем к крепости озере. А еще о том, что вода в их колодце — из целебного подземного источника, который иссякнет перед тем, как Казань утратит свое величие.

Чулпан-туташ верила в Аллаха, но от своей няньки-черемиски много знала и о древних языческих богах. Верно, потому всегда и носила с собой белый платочек: часто Айтуган видел, как она омывает его водой из того колодца и что-то шепчет. Не пугали его эти чудачества — Айтуган с детства любил слушать отцовские легенды о былых временах и чудесах. А больше всего он мечтал сам увидеть Зиланта.

Весна подходила к концу, и они наконец условились: по осени Айтуган будет засылать сватов. Но осада Казани началась раньше, и стало уже не до свадеб.

Погиб отец Чулпан-туташ, слегла тяжело захворавшая мать, а братья один за другим уходили на защиту крепости. Айтуган же давно похоронил и отца, и мать, а братьев и сестер у него и вовсе не было. Потому острее, ближе к сердцу принимал он боль любимой. Утирал горючие слезы Чулпан-туташ при встречах у колодца, убеждал ее, что скоро освободится Казань, воспрянет духом и сбросит осаду, как батыр стряхивает с себя оковы злого чародея из их любимых сказок. Но тоска Чулпан-туташ не рассеивалась более ни на день.

Отчаивался и сам Айтуган, но держался, не подавал ей виду, не хотел расстраивать. Ради любимой он вспоминал другие старые сказки о победах над тьмой и уверял ее, что их впереди ждет долгая и счастливая жизнь. Хотя сам Айтуган понимал, что у Казани нет ничего хорошего в будущем, — не зря он учил отцовские уроки, не зря впитывал мудрость иных советников.

А потом колодец иссяк: источник, его питавший, пересох в жаркие дни того лета. Теперь нечем стало Чулпан-туташ объяснять матери и няньке свои отлучки за более свежей и чистой водой, чем в старом колодце на их улице. Теперь разлука влюбленных длилась дольше, а виделись они только в темные или безлунные ночи, когда Чулпан-туташ могла под ее покровом тайком покинуть дом. Айтуган посылал ей голубя как знак, и не было ни раза, чтобы любимая не нашла пути к колодцу.

Тянулись дни, становилось только тяжелее и страшнее. Чаще созывал Едигер-хан советников к себе. Чаще приходилось покидать надолго посад.

А казанцы постепенно теряли терпение и веру. Оттого и на ханских людей смотрели более не с надеждой, а с затаенной злобою. Оттого и проводили советники теперь больше времени в ханском дворце, а не в своих домах.

***

И вот как-то поздним осенним вечером Едигер-хан снова призвал их во дворец. Дождался Айтуган, пока слуги оседлают его жеребца, и отправился в путь через крепость.

Безлунная выдалась ночь, спокойнее, чем ей предшествующие. Но тишина вокруг сильнее, чем шум, будила внутри тревогу. Давно призвали к намазу муэдзины в крепостных мечетях, давно закончились вечерние молитвы. В каких-то домах горел свет, в иных — уже погас навсегда. Мало осталось защитников у крепости. Но и живые, и почившие были равно самые смелые, самые крепкие и самые преданные Казани.

Копыта коня глухо стучали по каменной мостовой. По ту сторону крепостных стен с их высокими дозорными башнями, напротив, кипела жизнь. Доносились голоса, глухие и отдаленные. Должно быть, осаждавшие их воины тоже устали от ожидания, постоянно меняющейся погоды и сырости в низине у реки. Но они не оставляли казанскую землю, окопались у самых стен. А некоторым, верно, так полюбилась она, что не желали они ее покидать ни живыми, ни мертвыми.

Айтуган понимал: судьба всего ханства решится в ближайшие дни. Ведь люди по обе стороны крепостных стен голодали и страдали от нехватки чистой воды. Стало быть, казанцы или сдадутся, или отстоят крепость. Вот только хватит ли на это у них сил?

Проезжая через посадскую часть, где жила семья Чулпан-туташ, Айтуган решил остановить коня. Над головой между туч показалась звезда Чулпан, и сердце Айтугана заныло в печали. Опустилась от тяжких мыслей голова советника, сникли широкие плечи.

Вернется ли он в эту часть крепости? Переживет ли эту и последующие ночи? Увидит ли еще любимую?

В опасности оставалась здесь его дорогая Чулпан-туташ. Кто защитит ее, когда он не рядом, а от братьев давно нет весточки? 

Одна лишь Чулпан-туташ освещала его жизнь ярче той самой сияющей звезды. Так горячо любил Айтуган ее, что сейчас сердце сжалось от тоски, будто предчувствуя скорую разлуку. И, более не раздумывая, он повернул коня вглубь посада.

Чулпан-туташ ждала его у колодца, как бывало и в иные ночи, хотя он и не посылал ей голубя с запиской. Она словно откликнулась на его немой зов и опять втайне покинула дом.

Накинув на голову узорчатый покров, Чулпан-туташ хрупкой, будто отлитой из цветного стекла, фигуркой застыла в ночи. Стук копыт в такой поздний час заставил ее встрепенуться, верно, встревожил и напугал.  Шевельнулась белая ручка под покровом, сверкнули темные глаза, и в тот же миг Чулпан-туташ спорхнула с места. Айтуган, даже не спрыгнув, а слетев с коня, кинулся к любимой и заключил ее в объятия. Трепетало сердце Чулпан-туташ под его ладонью, дрожали плечи, и на руку Айтугана катились горючие слезы.

— Свет мой, Чулпан-туташ, не горюй понапрасну! — прошептал он, желая утешить ее и умалить страхи.

— Правду ли говорят люди, что осталась Казани, как и нам с тобой, последняя вольная ночь? — сжав его пальцы в своих белых ручках, вопросила она. Голос дрогнул, надломился, осыпался хрусталем.

Разглядев в глазах Чулпан-туташ всплеск надежды, Айтуган вздохнул тяжело, и она все поняла. Прижалась к его груди, только горше залилась слезами и громко взмолилась, обратив лицо к небу:

— Аллах отвел нам мало светлых дней, так пусть пошлет нам светлую ночь! Дайте, звезды, наглядеться на любимого в последний раз!

Но глухи были те к ее мольбам. Небо заволокло тучами, более на нем не показалась ни одна из звезд. И бежали по лицу Чулпан-туташ слезы, и катились они, будто круглые бусины из булгарского стекла. Так велико было ее горе от скорой разлуки.

— Как же так вышло, что нет у нас хотя бы еще одного дня? — спрашивала Чулпан-туташ, прижав ладонь к щеке Айтугана. Пальцы подрагивали и холодили кожу.

— Не лей слез, любимая моя, может, будет и день, и ночь, и солнце с луной в небе, — сам себе не веря, шептал ей Айтуган.

Ветер завывал в переулках, и в колодце эхом отражался его плач. Но вот слезы Чулпан-туташ наконец иссякли, теперь за нее словно бы рыдал ветер.

— Пусть Аллах сохранит тебя, любимый, — сказала Чулпан-туташ, утерла слезы своим белым платочком и вложила его в ладонь Айтугана со словами: — Возьми на память и на защиту мой платок. Мои слезы пусть станут тебе оберегом. И не расставайся с ним никогда! А если ты его не сохранишь, то потеряют тогда силу все мои молитвы, и настигнет и тебя, и меня беда. Обещай мне его беречь, как бережешь нашу любовь!

Сжала она руки Айтугана, и платочек между их сомкнутыми пальцами забелел, засиял, как снег в январе. Зашлось сердце в груди Айтугана, забилось, как птица бьет крылом, поднял он глаза на любимую. Как далекие звезды, заблестели ее глаза, и будто впервые увидел Айтуган ее робкую улыбку. Так сильна была его любовь в ту минуту, что он сам не сдержал слез и прижал к груди Чулпан-туташ.

Но Айтугана ждали во дворце. Не любил Едигер-хан тех, кто не уважал ханское слово и вовремя не являлся на его зов. Не любил хан и тех, кто ценил свое время превыше долга и не желал ночи напролет сидеть у его трона. Оттого разочарованы в нем были некоторые из советников, желавшие сохранить влияние дивана****. Но и они беспрекословно прибывали во дворец ко времени, назначенному ханом.

Айтуган вздохнул тяжело и отстранился от любимой. Крепче загрустила Чулпан-туташ, опустила глаза, наверное, понимая, что настает час расставания. Не верилось в тот миг Айтугану, что он может видеть ее в последний раз. Сердце снова зашлось от боли, как сломленное жестокой рукой врага. И в горле застыл вопль отчаяния, но сдержал его Айтуган, задавил внутри крик.

Обнялись влюбленные на прощание. Айтуган спрятал платочек на груди и, прыгнув в седло, умчался прочь к ханскому дворцу, не обернувшись и более не медлив. И вслед ему донесся лишь плач ветра.

*Мурза — титул у тюркских народов, принадлежащий представителю высшей знати или дворянства.

**Туташ (тат.) — вежливое обращение к незамужней девушке.

***Хумай — мифическая птица, приносящее счастье, связана с образом богини Умай, покровительницей материнства и плодородия.

****Диван — аутентичное название высшего государственного совета при хане, то есть правительства, которое формально подчинялось власти хана, но при недовольстве его правлением могло и свергнуть старого, и назначить нового хана.