Тренер по фигурному катанию Даниил Глейхенгауз: «Профессиональный спорт — это вообще не про здоровье»

Обычно человек выбирает карьеру, когда уже успел пожить, посмотреть по сторонам и попробовать себя в разном. Вы же определили для себя дорогу уже в самом детстве. Что помогло взять на себя такую ответственность?

Для любого ребёнка, который попадает в спорт, всё начинается с решения родителей. Так было и со мной. Мне было всего четыре года, я был таким моторчиком и, видимо, очень сильно доставал родителей своей энергией. Им нужно было найти место, куда её направить.

Всё решила случайность. Мы с отцом гуляли зимой в парке рядом с домом и зашли погреться на каток. И вот я уже 31 год греюсь — всё никак не могу согреться.

Прошло три года, я занимался уже профессионально, тренировки стали ежедневными. Моя мама была балериной, танцевала в Большом театре и хотела отдать меня в балетное училище. Но к семи годам я успел полюбить фигурное катание и ни в какое училище не хотел.

Я и так почти каждый день занимался с мамой индивидуально — балетом, классом у станка, растяжкой. Это было не самое моё любимое занятие, особенно в детстве. Если хочешь посмотреть мультики — смотришь их, сидя на шпагате. А на льду мне хотя бы нравилось: катаешься на коньках, прыгаешь под музыку. Так что в семь лет я принял уже осознанное решение остаться в фигурном катании.

Вы ощущали себя продолжением родителей?

Фигуристов в нашей семье не было, так что полной преемственности нет. Но вся моя семья и моё окружение с самого детства — творческие люди. Так что я рос в атмосфере, где просто ходить в школу, наверное, было бы скучно: в жизни обязательно должно было происходить что-то ещё.

Как тренер вы отличаете естественное сопротивление подростка от ситуации, когда взрослые действительно навязывают ему чужой путь?

Редко бывает такое, что ребёнок сам хочет целыми днями тренироваться, падать, вставать, уставать, а потом ещё выслушивать от родителя, что тренировался он плохо. Поэтому до переходного возраста многое держится именно на стремлении родителей.

Но важно, чтобы здесь не было перегибов. Иногда родитель может помочь, поговорив о чём-то с ребёнком, но он не должен вмешиваться непосредственно в работу тренера — самостоятельно брать дополнительные льды, занятия и перегружать ребёнка. От этого возникает перегрузка, которая может привести к травме.

У вас в раннем возрасте был опыт выступления на обезболивающих после травмы. Расскажите об этом.

Выходы на обезболивающих — неотъемлемая часть любого спорта, не только фигурного катания. Профессиональный спорт — это вообще не про здоровье. Поэтому мой случай не был каким-то из ряда вон выходящим.

На тренировке перед чемпионатом мира среди юниоров я получил травму. Но ведь я уже был на соревнованиях, и ничего важнее для меня в тот момент не было. Два варианта: отказаться или выйти на старт с травмой, приняв обезболивающее. Конечно, я выбрал второе.

То, что вы так поступили, в итоге привело к концу карьеры?

Трудно сказать. Что точно повлияло — так это травма, которая в любом случае уже была получена. После этого мне сделали операцию, я какое-то время восстанавливался, но вернуться на прежний уровень так и не смог. Нога продолжала болеть, как только я давал максимальную нагрузку.

Заканчивать с любимым спортом я не хотел, и кататься-то мне было не больно. Но нога уже не позволяла прыгать как надо. Поэтому мне пришлось перейти из одиночного катания в танцы на льду.

Вы какое-то время работали тренером в торговых центрах. Почему вы там оказались?

К этому моменту я провёл в спорте уже 16–17 лет, был в сборной страны, выступал на международных соревнованиях. Но когда закончил карьеру спортсмена, то оказалось, что карьера тренера — это совсем другое, и её нужно начинать с нуля. А мне ведь надо было зарабатывать. Сперва я получал 500–1000 рублей в час.

На массовом катании в торговом центре к тебе подходит ребёнок на арендованных коньках — с ним его родители, бабушка или дедушка — и просит провести тренировку. Или взрослый человек видит, что ты как тренер кому-то помогаешь, и просит подержать его, повозить. И ты, конечно, соглашаешься — катаешь любого желающего.

Так началась моя тренерская карьера. Параллельно я искал более серьёзную работу, обращался к знакомым тренерам постарше. Постепенно меня стали приглашать заниматься с профессиональными спортсменами, в основном с детьми. А в свободное время и по выходным я всё равно ездил работать на массовых катаниях в торговых центрах.

Представим такой сценарий: вы теряете нынешнюю работу и вам приходится туда вернуться. Ментально справились бы?

Думаю, это было бы очень тяжело. Я всё-таки уже взрослый человек. В те времена я каждый день проводил на льду большую часть суток. Ездил с одного катка на другой, ночью репетировал.

Когда ты молодой пацан, у тебя много энергии, ты веришь, что всё это делаешь, чтобы потом стать известным тренером. Хватает запала на такой объём работы, который сейчас я уже не потянул бы.

Как после этих странствий вы попали в штаб Этери Тутберидзе?

У меня было два пути: пойти кататься в ледовое шоу или работать тренером. Я сделал и то и другое. Начал работать в ледовом шоу Ильи Авербуха. Поскольку я не был чемпионом мира, то оказался в массовке. Работы было очень много, но и деньги для молодого парня были приятные.

Параллельно я наконец дошёл до того, чтобы тренировать спортсменов чуть более высокого уровня, и начал ставить свои первые программы как хореограф-постановщик. Отработав пару лет в шоу, я стал помогать Илье с постановками, и мы сблизились. У меня уже появился небольшой тренерский опыт, поэтому я чувствовал себя увереннее.

Когда Этери Георгиевне понадобился специалист по скольжению, она спросила Илью, есть ли у него кто-то на примете. Он посоветовал меня. Так я впервые встретился с Этери Тутберидзе и начал работать в её штабе.

Около месяца я проработал в формате приходящего специалиста, совмещая эту работу с другими катками. Потом мы уже заговорили о том, чтобы я работал только там и почти всё своё время посвящал группе Этери.

Вы называли тренерство вторым шансом. В массовом сознании тренер нередко оказывается героем второго плана — человеком, который когда-то был или хотел быть на месте спортсмена, а теперь реализуется через него. Насколько справедливо такое отношение?

Для меня это действительно второй шанс. Как спортсмен я не был на Олимпийских играх, а как тренер побывал уже на трёх — и на двух из них мы уверенно выиграли.

То, что тренер — герой второго плана, тоже правда. В самый ответственный момент мы всё равно видим на льду спортсмена. Только он сам, его родители и близкие знают, сколько всего было пройдено, сколько трудностей пришлось преодолеть и сколько сил — в том числе моих — стоит за четырьмя минутами выступления, которые привели его к олимпийскому чемпионству. Этот титул останется с ним на всю жизнь, поможет идти дальше, развиваться, в том числе в медийном плане. Но я спокойно отношусь к своему положению. «Оскар» дают и за роли второго плана.

Вы говорили, что для спортсмена опасно быть эмоциональным. Почему?

При выступлении эмоциональность как раз необходима. Без неё высокий балл не получишь, потому что оценивают не только технику, но и артистизм. Но это скорее наработанный навык, актёрская игра.

Повышенная эмоциональность мешает именно тренировочному процессу. Я сужу по себе: раньше я был вспыльчивым, и это приводило к плохим тренировкам, иногда даже к травмам. Поэтому желательно сохранять холодную голову. Хотя это редкость (смеётся).

Спортсмен может реагировать на тренера почти как на родителя. Например, ему показалось, что он всё сделал классно, а тренер обязан указать на недочёты и ошибки. Это может стать триггером: спортсмен вспыхнет, обидится. Начнёт заводиться, не слушать тренера, прыгать больше, чем нужно, падать.

Мудрость тренера — находить с каждым спортсменом точки соприкосновения. А когда группа большая, ежедневно у кого-то что-то не так. Можно сказать, ты каждый день работаешь психологом.

Этери Тутберидзе знают как человека, предельно ориентированного на результат; её подход часто представляют как очень суровый и дисциплинированный. А вы говорите о необходимости по-человечески общаться со спортсменами. Как сохранить дисциплину и при этом учитывать их состояние?

Одна из любимых фраз Этери Тутберидзе: «Дисциплина определяет результат». Мы обязаны донести до спортсменов, что без неё ничего не будет. Дисциплина должна быть во всём: в отношении к здоровью, восстановлению, тренировкам, питанию.

Но если тренер видит, что спортсмен сегодня очень устал или у него что-то не идёт, нужно разобраться. Возможно, изменить задание на эту тренировку или поговорить — иногда на темы, не связанные со спортом, — даже о чём-то на личном фронте.

Если требовать от спортсмена выполнить именно то, с чем он сегодня не справляется, тот может расстроиться, загнаться, начать переживать — и это нарушит более крупные процессы, которые распланированы на неделю или месяц.

Вы как будто описываете рабочую атмосферу, но с обычным уровнем нагрузки невозможно стать олимпийским чемпионом. О каком объёме работы идёт речь?

Каким бы талантливым ни был человек, даже если он уже выучил все сложнейшие элементы — четверные прыжки, вращения, дорожки, — выйти и с первого раза собрать их вместе, проехать программу от начала до конца невозможно. Ты проезжаешь минуту, исполняя все элементы, — и дыхание уже сбито, мышцы закислились. Такого быть не должно. Поэтому нужно набирать физическую форму и прокатать программу огромное количество раз, «вкатать» её.

Нет такого, что ты пришёл на лёд, час покатался, что-то попрыгал под музыку и ушёл домой. Профессиональный спортсмен проводит на катке большую часть дня: условно, приходит к девяти утра и уходит в семь-восемь вечера. Попутно с ним работает огромная команда специалистов — от тренеров до врачей и реабилитологов.

Для обычного зрителя чем больше ярких приёмов, кульбитов и тройных тулупов, тем круче и зрелищнее программа. Так ли это для профессионала?

Я думаю, сейчас уже нет такого отношения даже у широкой аудитории. Иногда почитаешь комментарии в спортивных изданиях — и кажется, что зритель понимает больше тебя.

Отличие фигурного катания в том, что это и спорт, и искусство. В лёгкой атлетике или плавании кто показал лучшее время — тот и выиграл. Здесь всё намного сложнее. Недостаточно прыгнуть выше или больше скрутить: нужно соединить технику с красотой, интересной музыкой и программой, которая попадёт зрителю в сердце.

Сейчас на крупных международных соревнованиях в программах фигуристов звучат рэп, инди и даже фонк. Меняет ли современная музыка язык хореографии или спортсмены выполняют всё те же движения?

Конечно, всё меняется. Фигурное катание движется в ногу со временем. Если сравнить выступления 20–30-летней давности и современные, будет видна огромная разница и в хореографии, и в плотности программ. Буквально в каждой доле секунды стало больше движений, выросла сложность элементов.

Прорыв начался, когда разрешили использовать голос. Раньше можно было кататься только под инструментальную музыку, затем появились песни с вокалом — и с этого момента всё стало активно развиваться.

Это, конечно, не отменяет классических произведений: до сих пор можно красиво и победно показать классический балет. «Лебединое озеро» там или мюзикл. Но также используются рэп, рок и самые разные стили. Не нужно забывать, что спортсмены — молодые и современные люди: они хотят переносить на лёд то, что сами слушают и чувствуют.

Авторский стиль легко заметить в литературе, кино или музыке. Из чего он складывается в фигурном катании? Можете сформулировать черты своего стиля?

Я всегда стараюсь делать программу удобной для спортсмена. Но и свою черту могу выделить — это тонкое отношение к музыкальным акцентам и раскрытию образов.

Я люблю, когда получается мини-спектакль. Чтобы зритель не только восхищался тем, как спортсмен прыгает, но и после этих четырёх минут остался наполненным.

За что в тренерском штабе вы любите отвечать сами, а что предпочитаете оставлять коллегам?

У нас нет какого-то строгого разделения — на льду все заняты одним и тем же. Замечания фигуристам мы тоже делаем вместе, потому что у нас сформировалось общее понимание техники и подхода к объяснениям. Это, кстати, очень удобно — спортсмены не получают разные комментарии от разных тренеров. А значит, с кем бы ни поехали на соревнования, чувствуют себя как дома.

Единственное отличие в том, что мы с Этери Георгиевной ставим программы, а Сергей Викторович этим не занимается.

Чем на практике отличается постановочная и тренерская работа с мужчинами и женщинами?

Ключевые различия связаны с возрастом. Когда девочка маленькая, она, как и в обычной жизни, старательнее учится, пытается всё делать на максимум, более покладиста. Мальчишки в этом возрасте, наоборот, немного хулиганы, невнимательные — работать с ними сложнее.

Затем наступает переходный возраст. У девушек меняются тело, эмоции, гормоны — всё это очень влияет, и к процессу нужно подходить совершенно иначе. А парень, если уже понял, что спорт нужен ему самому, в какой-то момент целиком погружается в работу, и с ним становится проще.

При этом мальчики обычно очень любят прыгать, но мало кто из них любит балет, хореографию, танцы и скольжение.

Почему Россия исторически так хорошо показывает себя в фигурном катании?

Мы зимняя страна — у нас много арен и ледовых дворцов. Во многих городах каток находится относительно недалеко от дома. Это позволяет огромному количеству детей приходить в фигурное катание.

Важна и финансовая доступность. Понятно, что это достаточно дорогой вид спорта, но по сравнению с Америкой и Европой он всё равно дешевле. Помогает государство, федерация выплачивает зарплаты, оплачивает инвентарь и так далее. Это обеспечивает большой поток занимающихся.

Кроме того, в России много высококвалифицированных специалистов и тренеров, которые знают, как доводить спортсменов до высших результатов. Всё вместе позволяет фигурному катанию быть популярным, а стране — иметь много спортсменов высочайшего уровня, которые приносят ей славу и медали.

Дальше уже сами успехи влияют: люди видят по телевизору, как российские спортсмены выигрывают Олимпийские игры и чемпионаты мира, и хотят отдать ребёнка в этот вид спорта.

Сейчас серьёзных результатов всё чаще добиваются японские фигуристы. Почему так происходит?

Эти результаты напрямую связаны в том числе с нашим отстранением. Самыми сильными странами в фигурном катании всегда были Россия, США, Япония и Канада. В Европе тоже появлялись звёзды, но единичные — такого количества сильных спортсменов не было. Когда нас отстранили, на первый план, конечно, вышли спортсмены из основных стран-конкурентов.

При этом японская система ближе к нашей, чем американская или европейская. Из-за особенностей восточного менталитета там очень строгая дисциплина, уважение к наставникам. Это позволяет японцам находиться на том же высоком уровне, что и мы, и бороться с нами.

А в чём принципиальное отличие американской модели?

В США совершенно другая система спорта. Фигурным катанием занимаются в основном люди, которые могут себе это позволить финансово, потому что оно стоит очень дорого. На самом высоком уровне остаются единицы — те, кто одновременно талантлив, сам хочет заниматься и понимает, для чего ему это нужно. Поэтому американских спортсменов высокого уровня, которые доходят до чемпионатов мира, меньше. Но тех, кто дошёл, уже не нужно подгонять, заставлять или мотивировать.

У нас система работает на государственном уровне: ребёнок, попадая в сборную, получает бесплатный доступ ко всему. В США, даже если ты олимпийский чемпион, всё равно платишь за лёд, тренера и остальное. Это просто совершенно разные системы.

Российское фигурное катание годами жило с ограничениями. Не сформировалось ли внутри ощущение осаждённой крепости — будто российские спортсмены соревнуются не с конкретными соперниками, а со всем остальным миром?

Все эти годы у нас была большая поддержка со стороны Федерации фигурного катания, в том числе медийная, соревнования транслировали на разных платформах и каналах, поэтому популярность спорта не упала.

От нас требовалось удержать уровень и не дать потерять мотивацию тренерам и спортсменам. Это было непросто. В первый и второй год все ждали, что пропустим годик и вернёмся, а на третий-четвёртый стали уже переживать. Но, мне кажется, мы выдержали.

Как только нас допустили, юниоры сразу выиграли все золотые медали на своих первых соревнованиях. Взрослые спортсмены, выйдя на соревнования в Японии, завоевали два золота, два серебра и бронзу. Мы показали, что за четыре года не потеряли позиций и остались той же силой, с которой нужно считаться.

Вы впервые почти за четыре года приехали на международный турнир с российскими спортсменами. Какие ощущения?

Я соскучился по международным турнирам, по этой атмосфере. Но нас допустили в усечённом формате — всего по одному спортсмену. Поехали только Аделия Петросян и Пётр Гуменник, пары и танцы даже не пустили. Поэтому оставалось ощущение, что мы гости на этом празднике.

Раньше мы приезжали огромной сборной, вместе ходили по Олимпийской деревне, вместе ели, ездили на каток и на соревнования. Ты ощущал себя частью большой сплочённой команды, которая представляет страну. А здесь мы были нейтральными атлетами и чувствовали себя немного не в своей тарелке. Но выбора не было, поэтому старались и в таком формате показать максимум.

А что изменилось за это время во внутреннем ощущении российских спортсменов и тренеров?

Обострился голод до международных турниров и побед на них. Когда ты долго варился только внутри страны, особенно хочется выйти и всем доказать, что мы здесь главные.

Было ли у вас ощущение, что соперникам стали подсуживать, а российских фигуристов теперь оценивают строже на Олимпийских играх?

Фигурное катание вообще предполагает субъективность. Каждый судья индивидуален: ему что-то нравится, что-то нет, он по-разному относится к разным спортсменам.

Кроме того, существует сложная система рейтинга. Поскольку нас отстранили от соревнований на весь срок до Олимпийских игр, российские спортсмены приехали туда, скажем так, ноунеймами для мировой общественности, зрителей и судей.

Соревнования устроены так, что лидеры сезона и рейтинга выходят в самом конце, в последних разминках. Если ты только начинаешь международную карьеру, то выступаешь в начале. Из-за отстранения мы оказались в положении новичков, и нам пришлось выступать первыми. Всё это повлияло на оценки и результат. Но это часть нашего спорта, и, отправляясь на соревнования, мы всё понимали.

Сколько времени нужно, чтобы наверстать упущенное?

Этот сезон «вкатывающий», а дальше будем выходить на максимальные мощности. К следующим Олимпийским играм мы уже будем во всеоружии. Надеюсь, наши спортсмены смогут выступить полным составом, в том числе в командном турнире.

То есть на следующих Олимпийских играх уже ждём призовые места?

Думаю, все мы на это рассчитываем. Я не вижу причин, чтобы этого не произошло. Разве что если нас снова отстранят (смеётся).

В вашей новой постановке с Петром Гуменником принимает участие Юра Борисов. Как вы поработали вместе?

Когда я придумывал новую постановку для Петра, то вдохновился «Хамнетом» Хлои Чжао. Мне понравились и сам фильм, и музыка Макса Рихтера — известнейшего композитора, чью музыку я использовал в своих программах и раньше. Здесь я решил соединить саундтрек к фильму с другими его композициями. Так в голове зародилась программа, которую я хотел увидеть в исполнении Петра на льду.

А поскольку фильм посвящён тому, как Шекспир создал «Гамлета», нельзя было обойтись без текста. В нём столько мыслей! Знаменитое «Быть или не быть» каждый слышит и чувствует по-своему. Когда мы поставили программу, я сначала использовал закадровый голос Смоктуновского и наложил его на музыку. Одновременно через моего агента Марию мы обратились к Юре Борисову. Совпало, что он как раз играл Гамлета в театре, и нам показалось, что всё сходится для совместной работы.

Юра согласился, и для нас это было огромной радостью — особенно то, как он включился в процесс. Сначала приехал к нам на каток, познакомился с Петром, посмотрел всю тренировку и программу, задал много вопросов. Только после этого мы договорились поехать в студию и записать его прочтение текста пьесы — на русском для внутренних соревнований и на английском для международных турниров.

Было незабываемо вживую наблюдать, как профессиональный актёр записывает текст в студии, насколько эмоционально он работает. Юра спрашивал, как правильно расставить голосовые акценты, чтобы они помогали Петру внутри программы, направляли его вперёд. А ещё он опаздывал на какое-то мероприятие, ему сто раз звонили и напоминали, что нужно ехать, а он продолжал с нами записывать.

«Хамнет» показывает скорее женскую оптику: фильм снят женщиной, а «Оскар» за главную роль получила Джесси Бакли, сыгравшая жену Шекспира. Почему вы сместили акцент и как «обошлись» без женщины в своей работе? Теперь это история о другом?

Здесь всё же моя интерпретация истории. Мне хотелось, чтобы после просмотра постановки у людей оставалось ощущение света. Сейчас достаточно сложное время, и через философию Шекспира, через его «Быть или не быть» я хотел показать внутреннюю борьбу человека, который ведёт диалог с самим собой и пытается понять, как справиться со всеми эмоциями и со всем происходящим.

В нашей версии голос Юры в конце говорит: «Быть». Несмотря на трудности и переживания, мы всё равно выбираем сторону света.

Беседовал Илья Склярский