Мужицкий дендизм и хлыстовский эрос. Что надо знать о Николае Клюеве

Клюев часто рассказывал о себе неправдоподобные вещи: что он приятельствовал со Львом Толстым (и тот якобы ценил его стихи), что жил в тайных хлыстовских сектах, что его возили к Распутину, что он сидел в тюрьме за революционную агитацию... Давайте набросаем реальный портрет Клюева — что это за человек и каков главный лейтмотив его жизни?

Не всё из рассказанного неправда. В тюрьме за агитацию он действительно сидел — правда, недолго. Человеком он был прежде всего очень артистичным, изысканным, склонным к мистификациям. И такой человек родился в семье сидельца в казённой винной лавке в медвежьем углу. Как преодолеть это противоречие? Он стал стилизовать своё «мужичество», свои условно-крестьянские и условно-старообрядческие корни, тем более что на это был спрос.

Есенин довольно метко называл его «Оскар Уайльд в лаптях». При этом он был человеком очень начитанным, «книжным», способным к самообразованию. Самостоятельно выучил французский и немецкий языки и очень этим гордился. Но у него оставались сильные комплексы — сословные, образовательные, и он преодолевал их тоже через игру.

В какой момент и благодаря чему Клюев оказался в центре внимания литературного сообщества?

Клюев оказался в центре внимания в 1912–1913 годах. В это время он, кстати, примыкал к акмеистам и выступал вместе с ними, но довольно быстро отошёл от них, потому что к ним относились кисло, а его привечали именно как «человека из народа», «великорусского Шевченко».

И он стал играть в эту игру. Потому что, с одной стороны, он интересовал литераторов, а с другой — сектантов, «голгофских христиан», которые ухватились за его «Братские песни». Это была волна интереса к народной религиозности, ставшая, между прочим, фоном карьеры Распутина.

Блок искренне восхищался Клюевым и называл его гласом народа. При этом сам Клюев в письмах к друзьям иронизировал над тем, как легко петербургская интеллигенция покупается на крестьянскую экзотику. Насколько Клюев был искренен в своём почвенничестве — и насколько это был расчётливый маркетинг внутри модернистской тусовки?

Переписка с Блоком началась ещё в 1907 году, когда Клюеву было 23 года и его никто не знал. Несомненно, в тот момент он был в основном искренен. Ну а дальше одно от другого очень сложно отделить. У Клюева есть очень циничные высказывания о литературной среде.

Думаю, степень его искренности хорошо маркирует язык: если он начинает изъясняться псевдонародным слащавым жаргоном — это верный признак презрения к собеседнику. Такой язык он использовал в общении с полковником Ломаном, который покровительствовал ему и Есенину и через которого Клюев пытался установить связи с двором Николая II. Когда Клюев и Есенин выступали в качестве «сказителей» в специально пошитых концертных костюмах перед великой княгиней Елизаветой Фёдоровной — это было, конечно, расчётливое ломание.

Чем Клюев выделяется на фоне других «крестьянских» поэтов?

Талантом (здесь с ним может сравниться только Есенин), образованностью (хотя Клычков даже учился в университете) и, главное, глубиной. У него был очень сложный и серьёзный взгляд на мир, была своя очень изощрённая эстетика, была глубокая культура стиха. Ну и масштаб личности, стоящей за всем этим.

Он был модернистом. И отражение в его поэзии всего этого плотного, тяжеловесного крестьянского быта (через призму мистики, мифологии) — это вполне в духе русского и мирового модернизма. Возьмите, например, латиноамериканскую литературу, возьмите Фолкнера — там же много общего. Интерес к вещности сближал его с акмеистами, но у него сохранялось символистское двоемирие.

Клюев был близок к кругу Михаила Кузмина, исповедовал сложную чувственность и не скрывал своих привязанностей. Как в одном человеке уживались суровый северный старообрядец и завсегдатай самых раскованных петербургских квартир?

Клюев не был близок кругу Кузмина — они были просто добрыми знакомыми. Если вы имеете в виду объединявшие их психофизиологические особенности, то просто они оба такими родились. Другое дело, как эта сторона личности отражалась в поэзии Клюева — я имею в виду панэротизм его мирочувствования, физиологичность его мистики. Сектантской культуре это свойственно — смешение мистики и эротики, «качели» между аскезой и оргиями. Это восходит к гностицизму, которым Кузмин тоже интересовался — как, заметим, и старообрядчеством, и народной духовной поэзией.

Клюев буквально вылепил раннего Есенина: придумал ему сценический образ в вышитой рубахе, правил тексты, ввёл в салоны, потом годами мучительно ревновал его к славе, имажинистам и женщинам… Как можно описать их отношения? Он узурпировал Есенина?

Я думаю, что Клюев, который интересовался Верленом, проецировал на себя и Есенина отношения Верлена с Рембо. Тем более что оба внешне очень походили на этих французских поэтов — просто посмотрите на портреты и сравните.

Для Есенина Клюев был учителем, но он стремился избавиться от этой опеки (не забываем, что в отношении Клюева к нему был аспект, который не вызывал у него отклика). Они были всё-таки очень разными людьми и поэтами. И Клюев очень болезненно воспринимал «предательство» Есенина, его имажинистские связи, самоубийственный образ жизни и заигрывания с массовой культурой. За несколько дней до самоубийства Есенина он с жестокой иронией отозвался о его новых стихах. Тут, конечно, личное, человеческое смешивалось с эстетическим.

Как Клюев отнёсся к революции? И чем занимался после неё, как встраивался в советскую литературу?

Он прямо перед революцией пытался найти подходы к царскому двору — но в 1917 году проникся энтузиазмом, который сохранял и после Октябрьского переворота, даже вступил на короткое время в РКП(б). Увидел в революции осуществление крестьянских и (в первую очередь) старообрядческих и сектантских чаяний. «Есть в Ленине керженский дух, игуменский окрик в декретах, как будто истоки разрух он ищет в “Поморских ответах“».

Потом, конечно, разочарование — и дальше попытки встроиться в советскую литературу в качестве сомнительного «попутчика». Последняя книга вышла в 1928 году, тогда же, когда у Мандельштама. А потом он зарабатывал как антиквар и эксперт по иконописи.

Клюева арестовали в 1934-м, вменив сразу несколько статей. В какой момент он вообще сфокусировался на политике и начал писать о коллективизации и раскулачивании? Понимал ли, чем это грозит?

Он никогда прямо не писал про раскулачивание и коллективизацию. «Деревня», «Погорельщина», «Песнь о великой матери», «Песня Гамаюна» — это вообще про гибель деревенской и конкретно северной России. Причём враг разный — индустриализация, торжество машин, разруха времён Гражданской. И литературно все эти произведения совершенно разные.

«Погорельщина», например, почти полностью написана на северном диалекте, сопровождается глоссарием, при этом там образы и стих удивительной красоты. Я думаю, что «Погорельщина» и лирика начала 1930-х — вершина написанного им.

В 1937-м Клюева расстреляли. Почему не сразу после ареста?

Что до ареста, то он был под наблюдением из-за того, что устраивал квартирные чтения неопубликованных стихов, причём платные. Такого после него до 1970-х годов не практиковали. Кроме того, он попал под кампанию, связанную с теми аспектами его личной жизни, о которых мы упоминали.

Расстреливать в 1934-м за всё это ещё не было принято, «времена были ещё относительно вегетарианские», ограничились ссылкой. А в 1937-м он попал под каток без всякой причины, хотя написал покаянную поэму «Кремль». Это несколько похоже на судьбу Мандельштама.

Сегодня фигура Клюева обделена массовым вниманием и остаётся где-то на периферии канона: для любителей «берёзовой» лирики он слишком сложен и тёмен, а для поклонников рафинированного Серебряного века — слишком «мужиковат». Он никому не нравится?

Любители поэзии вполне знают и чтут Клюева, он переиздаётся, есть много посвящённых ему изданий — например, хорошая биография, написанная Константином Азадовским. А что до массового успеха, то он не из тех поэтов, которые могли бы на него рассчитывать — у него нет лёгких для восприятия лирических «шлягеров». Но так ли это важно?