Вспоминайте добрым словом. Как жил и работал уральский поэт Роман Тягунов
Как вы поняли, что вы с Романом надолго?
Об этом в молодости вообще не думается. Мы жили моментом. Меня сразу же покорил его свободный дух, потому что я, в общем-то, — продукт воспитания папы, который был коммунистом. И в своих суждениях была очень осторожна.
И тут встречается человек, который абсолютно свободен. Мне это понравилось. А Роме так вообще — потому что ему жить негде было (смеётся). Я ещё жила тогда в самом центре города в коммунальной квартире на улице Пушкина. Это было символично для Ромы, и поэтому это всё воспринялось как какой-то знак. У него были всякие разные знаки. В общем, каждый от другого получал то, что хотел. Я ходила на работу, а он спокойно занимался творчеством. Рома, кстати, чётко разграничивал работу и семью. Нам было хорошо друг с другом, мы виделись в основном по вечерам. К тому времени он успевал пообщаться с теми, с кем хотел.
Дома часто были гости из тусовки?
Изначально никаких его гостей не было, потому что это моя квартира, и приходили все тоже ко мне. Моим друзьям Рома откровенно не нравился. Они недоумевали, почему он здесь живёт, и не понимали, как такой худощавый парень с высоким голосом и с непонятным родом деятельности мог мне понравиться.
Круг его знакомых был очень обширен. Один раз прихожу с работы, навстречу бежит его сестра Наташа (видимо, зашла домой вперёд меня), а там тусовка творческих ребят. Накрутила меня ещё перед входом, подготовила. Я просто взлетела на этот третий этаж и сразу указала всем на выход. И потом они уже приходили в гости, когда меня дома не было. После них всегда всё было убрано, проветрено — и Рома меня уже тихо поджидал.
Он уводил этих друзей, а когда возвращался, изображал ритуальный танец орла. Ему нравилось, когда кавказцы на русском юге в кафешках заказывали свою музыку. Выходила какая-нибудь девушка, и вокруг этот кавказец, руки расставив, как птица, танцует. И вот Рома всех уведёт, а потом обязательно вернётся и вокруг меня исполнит этот танец. Мол, увёл от гнезда. Представляешь? Это было очень смешно.
Тогда он ещё выступал на квартирниках?
В те годы, когда он жил со мной, то есть почти 8 лет, выступлений не было, к сожалению. Для людей поэзия ушла с первого плана. Это, конечно, ему очень тяжело давалось, потому что он уже познал славу.
У нас на Ленина, 11а существовала такая станция Вольных Почт. По легенде, там останавливались декабристы, когда из ссылки ехали, меняли лошадей, отдыхали. Здание это до сих пор стоит. А во время перестройки оно превратилось в неформальный центр свердловского андеграунда. Рома сразу же там заявил о себе и стал известным, и очень потом тяжело переживал то, что поэзия стала не нужна. А он только и умел писать, и считал себя талантливым всегда — вероятно, поэтому никому не завидовал.
Даже Борису Рыжему?
Да. Когда Рома с ним познакомился, то написал ему стихотворение «Нам стирают память злые колдуны…». И оно завершалось такими словами: «Вспомни за меня». И Рыжий тут же ему в ответ пишет стихотворение «Достаю из кармана упаковку дурмана…». Напечатал на машинке и подарил лист со стихотворением Роме. Это для Рыжего было вообще нехарактерно, потому что он никому стихи не дарил, а сразу отправлял в журналы, чтобы публиковали. И это последний у него позитивный текст. С 1998 года и дальше уже были сплошные упаднические: разлука, тоска, неизбежная смерть, трагедия. Поэтому можно сделать вывод, что Рома на него влиял хорошо. А Боря и его друг, поэт Олег Дозморов, как молодые и энергичные, помогали ему в продвижении. Рома сам был добрый, и вообще у него часто в стихах мелькало это слово. «Пора составить список добрых дел…» — там и так далее. Это у него врождённое. И оставался таким даже в крайней бедности (а такое с Ромой было).
Многие говорили, что Тягунов мог сильно разозлиться и сломать, например, мебель. Почему он проживал эмоции именно так?
Он воспитывался папой, а для его папы вещи не имели никакой ценности. Лев Иванович вёл абсолютно аскетичный образ жизни. Тогда так часто жили мужчины, которые занимались наукой. Даже когда мы переезжали из коммуналки в свою квартиру, его папа возмущался тем, что у нас много вещей. Хотя это было всё необходимое.
Бывало, что в порыве он мог сломать телефон. Ломал и мебель, а потом, придя в себя, бежал, доставал откуда-то новое. Я до сих пор не понимаю, где он взял, например, китайский чайный сервиз. Он умел всегда что-то доставать из ниоткуда. Вспоминается, как в 7 утра после ссоры принёс мне розу. Где он её купил в те годы? Правда, мы частенько проходили мимо импровизированного цветочного рынка рядом с нашим домом, там всякие бабули цветы продавали. И Рома, когда шёл мимо них, всегда очень громко говорил: «Все эти цветы я тебе дарю!» Они так сразу всё к себе ближе пододвигали, напрягались, потому что вид у него был, конечно, не дарящего (смеётся). Денег тогда особо не было. К слову, в новой квартире, где он сам делал ремонт и клеил обои, поломки прекратились сами собой.
Как он работал над стихами?
Он писал либо когда меня не было, либо ночами.
Рома был очень целеустремлённым: если уж он начинал, то пока не доведёт проект до конца, не остановится. В книге «Мы переводим с русского на русский» 16 циклов, подборок, поэм. Все они завершены. Один из циклов — это стихи для Lenta.URA.RU. Рома пообещал им писать целый месяц стихи на каждый день. Он делал это с конца января 2000 года по конец февраля. Стихотворения были короткие и посвящались какому-то событию: упал метеорит или русские моряки что-то открыли. Рома написал около 40 текстов. И нужно было сильно постараться, чтобы найти поводы, так как у нас не было компьютера. Вот он, например, написал ко дню основания Кунсткамеры: «Кунсткамера, кунсткамера, не чудо, время замерло. Не вороши былое, хоть доброе, хоть злое». А мы с тобой ворошим. Но как без этого, да?
В конце 1990-х он начинает работать копирайтером. Причём до того, как это слово у нас вообще появилось. Ему нравился переход к коротким формам?
Его увлекала возможность донести свои стихи до массовой аудитории в виде слоганов. Слава Роме была нужна, он скучал по ней. А слоганы крутили по радио, они были на рекламных щитах, размещались в журналах. Он мог через них себя показать. В 1990-е рекламная сфера у нас только создавалась, поэтому там не было каких-то чётких установок, как сейчас. Он эту работу воспринимал как интересную игру с простором для творчества. И как копирайтер он стал получать первые приличные деньги — Рома этому очень радовался.
Когда он работал над слоганами для конкретных магазинов, ему нужно было их как-то визуально сначала представить и ощутить атмосферу места. Часто рисовал фломастерами разноцветными. Помню, делал рекламу для магазина ювелирных изделий «Изумруд». И Рома стал вырезать картинки из журналов: какого-то человека с теннисной ракеткой, нашёл кого-то в бархатном халате с шёлковым поясом и так далее. Представляешь, кропотливо, ножничками вырежет, приклеит где-нибудь рядом, и тогда начинает уже писать. Чтобы у него был перед глазами объект роскоши. Ну, с его точки зрения.
Он мог хранить совсем, на первый взгляд, ненужные, непонятные никому, кроме него, вещи. Перебирал иногда всякие бумажки — типа списка предметов, которые брал в поход когда-то в детстве. Причём там всё в картинках: рюкзак нарисован и всё, что нужно не забыть в него положить. Я часто на него смотрела с недоумением, что-то говорила, а он это останавливал одной фразой — «Это важно», — поднимая вверх указательный палец. И я сразу замолкала.
Почему Тягунов не публиковался как поэт?
Тогда же ещё очень популярны были толстые литературные журналы. Из провинции туда пробиться было почти невозможно. Нужно отношения выстроить с ведущими поэтами, которые, конечно, не жили в Екатеринбурге. Это типа Рейн, Кушнер, ну и редакторы, заведующие отделами поэзии. И вот Рома не смог. Хотя несколько раз пытался опубликоваться.
У Рыжего получилось. Несмотря на весь трагизм, он был для читателей кем-то своим: эта улыбка, обаяние… И молодость. Молодость всегда привлекательна. И стихи Бори были гораздо интереснее редакторам, потому что он представлялся таким шпаной, певцом криминальных окраин, нашего Вторчика — это всё было в диковинку, провинциальная экзотика. Хотя Боря сильно отличался от своего лирического героя. Например, когда ему нужно было встретиться с криминальными участниками премии «Мрамор», а Рома в это время был в отъезде, Боря испугался, а потом и вовсе вышел из жюри. Одно дело писать о том, как с ними со всеми корешишься, а другое — иметь с ними дело. Потом, когда Рома Боре звонил и ругался, тот интеллигентно отъехал. Борины стихи всем слоям населения понятны. А если с листа читать Ромины, они воспринимаются как ребус. Ключик был в том, как он их читал, в интонировании. А как это было — мало кто помнит. Рома это делал ровно, без махов руками, тщательно расставлял акценты. Создавал эффект… заговора.
Что с Тягуновым было в нулевых?
В 1999—2000 годах у него выросло количество публикаций. Рому стали приглашать на радио и телевидение. А после смерти его уже стали печатать в разных журналах и книгах. В «Антологии уральской поэзии», каких-то ещё. Но это всегда были сборники, с другими поэтами. Какого-то движения, связанного именно с Ромой, в те годы почти не было. В 2011 году вышла книга «Библиотека имени меня». Она классно оформлена, качественно, туда вошло много его стихов. И выход этой книги добавил, конечно, ему статуса, но не популярности. Потом в 2012-м вышел номер журнала «Урал» с воспоминаниями о Роме к его 50-летию. И там «Неизвестные стихи» вышли. Потом уже в 2017-м выпустили «Азбуку имени», в которой воспоминаний опубликовали ещё больше. Но он всё равно не был известен за пределами Урала до последних лет.
Он общался с другими уральскими поэтами?
Отношения с поэтами, которые входили в «Союз», у него были странные. Рома чувствовал и говорил мне об этом, что в разговоре с ним были покровительственные ноты, и его это задевало. Он вообще очень ранимый был. Они как бы хвалили его, но в основном не стихи, а их исполнение, перформанс. А для него было важнее первое, конечно. Он с такой бесшабашностью нырнул в эту глубину языка. Кстати, папа его не воспринимал всего этого магизма слов. Рома ему всё время что-то пытался доказать. Он даже и книжку-то ждал больше всего из-за этого — настолько был зависим от отцовского мнения. Но она так и не успела выйти при жизни Ромы. В частности потому, что возник конфликт из-за предисловия.
Что с ним было не так?
Предисловие заканчивалось словами о том, что Рому никогда не признают ни писательские союзы, ни широкие читательские круги. И ещё о том, что он всегда будет аутсайдером свердловского андеграунда. Я говорила ему: «За аутсайдера, конечно, обидно, но сознайся себе, что союзы тебя скорее всего не будут признавать». Он из-за всего этого впал в такое бешенство, раздолбал машинку печатную. Я вообще не видела его в таком состоянии отчаяния, он просто рыдал. Поэту Жене Касимову, который написал это предисловие, вообще сказал, что отрубит голову.
Боря не сунулся, он побоялся даже звонить. Чувствовал себя виноватым и потом на Ромины похороны не пришёл. То ли пил, то ли просто переживал, что вот так получилось и что они его предали как бы. Женя Касимов впоследствии говорил, что Рома писал свой вариант предисловия, в котором называл себя большим поэтом и так далее. Но я не видела этот текст, мне он его не показывал. Так получилось, что книга вышла на сороковой день после смерти Ромы с тем самым предисловием.
Музыкант, автор первых мемуаров о Свердловском рок-клубе Максим Ильин рассказывал мне, что как-то раз встретил Тягунова в трамвае в 1999 году. И тот на прощание сказал: «Вспоминайте добрым словом про Романа Тягунова». Он предчувствовал свой скорый уход?
Уверена, что он не думал ни о каком уходе. С деньгами стало очень хорошо, он работал в Тюмени, мы купили компьютер, ту одежду, которую раньше не могли себе позволить. Рому, кстати, нужно было вообще за руку вести по магазинам, чтобы что-то ему купить, а он ещё, как ребёнок, убегал от меня куда-то. Обычно он занимал и, может, иногда и не отдавал деньги, а тут раздал разом все долги. Мы ждали 2001 год, обсуждали, куда поедем и так далее. Так получилось, что в конце 2000 года его нервы были на пределе. Работа не в близкой ему сфере, но дающей деньги (в политике), неясность с «Мрамором» и подготовка книги с очень спорным предисловием. Всё это создавало нервозность и тревогу.
Как прошёл последний день Романа и что было накануне?
Видимо, всё случилось из-за каких-то старых долгов перед этими братками, «мраморщиками». Меня всегда поражало, что у Ромы с ними может быть что-то общее. Перед Новым годом ему позвонил один из них и вызвал на встречу. За день до смерти, тридцатого декабря, он сказал, что поедет поздравлять сестру и маму. Так как я постоянно чувствовала какое-то напряжение, решила позвонить Наташе и узнать, как у них дела. Она ответила, что Рома от них куда-то поехал, сказал: «По делам».
В этот день мы должны были идти за ёлкой с ним. Его нет и нет, мне все звонят, поздравляют, я никому ничего не говорю. И только утром 1 января ко мне приехала подруга и позвонила в морг, я сама очень боялась набирать этот телефон. Рома оказался там. Немного погодя мы узнали, где его нашли. Адрес был вообще неизвестный.
Спустя время, когда уже делали памятник, один из «мраморщиков» подошёл ко мне и сказал: «Ты знаешь, не переживай, ему было не больно, когда он падал».
Все, кто был в это время в той квартире, испугались и разбежались. Что произошло на самом деле — до сих пор неясно.
Мы с Наташей писали в прокуратуру несколько писем, чтобы разобрались в причинах его смерти. Кто был хозяин квартиры? Кто там был ещё? Что вообще случилось? Я сейчас предполагаю, что, видимо, Рома брал у них в долг деньги когда-то, они узнали, что он получает крутые бабки, и просто поставили его на счётчик. Наверное, ему об этом прямо и сказали, а он, поняв, что снова не будет свободен и у нас не будет спокойного будущего, кинулся в драку. А Рома, когда дрался, становился бешеным, и его было не усмирить. Видимо, в драке они, чтобы его остановить, не рассчитали силу. Потом, наверное, скинули Рому с чердака, потому что у него дублёнка была вся в красной кирпичной крошке и с оторванной пуговицей. У Ромы сбитые в кровь все пальцы — сразу понятно, что дрался. Но никто не стал разбираться.
Потом как-то раз ко мне пришёл поэт Дима Рябоконь, член того злополучного жюри, и я сказала: «Наверное, надо остерегаться улицы Шейнкмана». И Рому нашли на ней под окнами дома, и Боря покончил собой в квартире родителей, по совпадению проживавших на той же улице.
Лет через 10 мы ещё раз с зам. главного редактора журнала «Урал» Надеждой Колтышевой попытались добиться начала расследования. Ходили в прокуратуру, и выяснилось, что за тот год все дела уничтожены.
Кстати, с выхода юбилейного номера «Урала» молодые литераторы стали потихоньку Рому узнавать. Их удивляло, насколько его тексты современны и интересны, полны словесных загадок и знаков (Рома это очень любил). Он действительно умел предвидеть какие-то совсем далёкие события. Моя дочь Ульяна, например, нашла его стихотворение, которое он писал для неё маленькой: «Уля ищет Близнеца из Волшебного Кольца без начала и конца». Она всё удивлялась, как Рома мог знать, что её муж через много лет будет Близнецом по гороскопу.
Я думаю, эти знаки видят и те, кто сейчас его читает.