Лисичка, которая подожгла море. Что нужно знать о Корнее Чуковском

Чуковский до «Айболита», «Мухи-Цокотухи» и других сказочных детских поэм — какой он был в начале века, чем был интересен дореволюционному литпроцессу?

Как-то Корней Иванович шутя попросил свою собеседницу: «Если кто-то на моих похоронах скажет, что у меня был сложный и противоречивый путь, дай ему в морду». Та, говорят, на прощании с ним ждала этих слов, чтобы снять нервное напряжение, но увы… Не знаю, насколько можно говорить о противоречиях в случае «раннего» Чуковского, но о разнообразных гранях натуры — точно. С одной стороны, поэт (совсем ещё не детский сказочник), начинающий, вдохновенный, не чуждый символистских штампов… «Я только плачу, вспоминая твои весёлые глаза». С другой — язвительный критик, наводивший шороху, воспринимавший плохую литературу как личное оскорбление (это качество он сохранил до конца своих дней), а хорошую — с безудержным детским восторгом.

Статьи его можно читать как автопортрет: «К каждому бездарному человеку он [Чехов] относился, как к личному своему врагу: бездарность в его глазах преступление. Впрочем, злость и бездарность для него непременно синонимы…». Не о лейтмотиве ли собственной жизни это сказано Чуковским?

Он был ярким критиком, полемистом?

Для начинающего критика характерно безудержное желание выкрикнуть, что король голый. Страстности в целом не хватает современной критике, но многие путают её с самоцелью. С годами хайп уступает место глубине анализа — я сам проходил такую эволюцию, как и многие. Раннему Чуковскому присуща некоторая задорная поверхностность в критике (связанная, думаю, с его работой в газетах), поэтому он был благодарен Короленко за его совет посвятить себя капитальной работе. Как он сам писал, «длинной фанатической мысли». Такой работой стало изучение Некрасова — к которому тоже, кстати, немало претензий: чувствуется, что здесь Корней Иванович немного не в своей тарелке. Сам он был крайне недоволен своим трудом. И всё же значение Некрасова как новатора формы после этой статьи неоспоримо.

Чуковский был очень внимателен к массовой культуре. Что он в ней находил?

Да, он жадно изучал этот социальный феномен. Его интересовало, почему «широкий» читатель и зритель выбирает примитивные фильмы и книги, как докопаться до истоков, исправить нравы. Дискуссии до сих пор вызывает его статья «Лидия Чарская», ярко, юморно, сердито написанная. «Но, к счастью, вы и до сих пор не догадались о вашем позоре, и, когда простодушные младенцы воспевают вас, как счастливую соперницу Пушкина, вы приемлете эти гимны как должное…», «Она так набила руку на этих обмороках, корчах, конвульсиях, что изготовляет их целыми партиями…» — читать это и весело, и жутковато.

Весело-то весело, но за темпераментным разгромом — живая боль писателя за литературу и живая боль громимого. Возможно, зря раздраконил бедную сказочницу, которая прививала детям бесхитростные, но добрые чувства… Образец как раз убедительной полемической критики, но не из пушки ли по воробьям? В то же время, когда нужно было финансово помочь писательнице, Чуковский первым настоял на необходимости такой помощи. Человеческое — человеческим, а литературное — литературным. Урок, между прочим, для нас.

Что нового Чуковский принёс в детскую литературу?

Прежде всего — игровое начало. Та детская литература, которую мы знаем, была во многом создана Чуковским буквально с нуля, причём не только как писателем, но и как культуртрегером, чутким критиком. И, кстати, редактором собственных альманахов, за предложения готовить которые он с радостью хватался, привлекая к их созданию лучшие литературные силы. «Жар-птица», «Радуга»… Не только «Чукоккала». Свой лозунг «Спасите детей!» он воплощал в жизнь на практике живо и деятельно. Ну и бесконечное количество цитат и афоризмов, которые сейчас пригождаются хоть в обиходной, хоть в критической речи. Ну как не спасаться звонящими тюленем и оленем от собственного невротического перфекционизма! А «жидконогой козявочкой-букашечкой», которой звери «покорилися», — от ложных иерархий.

А вот есть такое мнение, что «Тараканище» — это сказка о Сталине. И что вообще его сказки не совсем для детей.

Дорогие господа додумывающие, уймитесь! Нет, хотя принято сводить её именно к такой интерпретации. Слишком уж напрашивается. Но биографы Чуковского отмечают, что он писал её в 1922 году, когда Сталин ещё оставался в тени, а задумана она была вообще в 1921-м. Пишут также о сатире на Троцкого, с которым у Чуковского были непростые взаимоотношения. Елена Цезаревна Чуковская, внучка писателя, в одной из своих статей доказывает несводимость «Тараканища» к образу Сталина, говоря скорее о даре предвидения, своеобразного пророчества. Ну, случай для поэзии не редкий, и детская — не исключение.

Чуковский пришёл к детской литературе не сразу: сначала он писал критические статьи, переводил, занимался журналистикой. Почему он сменил нишу? Не выдержал конкуренции со «взрослыми» поэтами?

Да, я думаю, не выдержал, понимая свой слабый дар именно во «взрослой» лирике. Нельзя недооценивать и эзопов язык, который позволял провести через детскую литературу смыслы, чересчур «открытые» во взрослой. Насколько это соответствует замыслу писателя, а где поэта «далеко заводит речь» и где, в свою очередь, мы вчитываем в произведение то, чего в нём нет, — каждый раз нужно разбирать персонально.

Полностью верифицировать это невозможно, здесь тоже стоило бы избежать домыслов. «А лисички взяли спички, к морю синему пошли, море синее зажгли…». Но не вызывает сомнения, что эти сказки — о рассыпающемся мире, слетающем с катушек. Я сам недавно перечитывал и услышал отчётливый крик о «переломном» времени, о наступающем Большом терроре (скажем, «Федорино горе» может прочитываться именно так — даже вне конкретных параллелей, но исходя из самой атмосферы произведения).

А что до мотивации заниматься именно детской литературой?

Сам он писал: «Мы все в России поголовно будто бездетные», мол, для ребёнка ничего не делается. Отстаивал роль игровой детской литературы в противовес слишком серьёзной — направленной на то, чтобы сделать из ребёнка рыночного торговца. Мол, детей в литературе фактически и нет. Его забота о воспитании ребёнка была искренней — логично предположить, что здесь сказывался стыд за собственное «незаконное» происхождение. Вряд ли можно оспаривать, что этот фактор и был движущей силой его трудоголической деятельности. Просто по Фрейду: доказательство фигуре родителя. Ясно, что сводить всё к фрейдизму — вульгарно, но не думать об этом не получается.

Как критик он вполне состоялся? Приходилось ведь выживать в условиях цензуры — не было ни предмета для критического анализа (книги буквально не выпускались), ни возможности выразить действительно собственное мнение.

Нет, не вполне состоялся. Об этом пишет Лидия Чуковская в своей знаменитой книге «Памяти детства», констатируя, что отказ от роли критика был для него травмой до последних дней. Отказ — отчасти сознательный, отчасти вынужденный, обусловленный атмосферой времени. Поэтому — общественная деятельность, литературоведение (иногда, прямо скажем, сухое и казённое)… Уход в историю литературы от современности в кризисные времена — вполне легитимный способ реализации, характерный для различных трудных эпох. Но для Чуковского он, пожалуй, был связан с органической невозможностью лгать (недоговаривать — да, сколько угодно).

Зафиксирован его разговор с Лидией Гинзбург, которая написала в 1930 году отрицательную рецензию на Сергеева-Ценского: «Это значит толкать падающего, в то время как мы вынуждены молчать о явлениях более безобразных», — сказал ей Корней Иванович. И горько заключил: «Лучше не писать о современности». Не откликаться на современность, будучи по природе темпераментным критиком, было тяжко, но участвовать в казённой лжи — просто невыносимо.

За творчеством эмигрантов он не продолжал следить? Вообще от любой современности ушёл в «детский» эскапизм?

Очевидно, невыясненными остались отношения с Цветаевой, Ходасевичем или Георгием Ивановым — интересно было бы узнать, что классик о них думал, рефлексировал ли вообще на эти темы. Читая дневники Лидии Чуковской, обращаешь внимание на «внезапные» открытия ею Ходасевича или Георгия Адамовича, с опозданием доходящих из самиздата. Но, конечно, нельзя сказать, что Чуковский совсем оставил современность: в 60-е годы он работал над новыми статьями, одна из них — «Триллеры и чиллеры» — посвящена всё тому же феномену оглупляющего масскульта.

Как Чуковский адаптировался к выживанию в советском литпроцессе, какую нишу он там занимал?

Это очень актуальный вопрос в связи с Чуковским, особенно слово «адаптировался». Хватало и нападок на его сказки со стороны «заинтересованных»: всё-таки их новый язык не был принят частью консервативной общественности, немало было и партийных окриков — вспомним роль Надежды Крупской в опале Чуковского как детского писателя. После кардинального запрета путь в литературе ему пришлось начинать фактически заново: ходить по редакциям, соглашаться на компромиссы, заново утверждаться в литпроцессе… Выживаемость, способность каждый раз восстать из пепла — замечательный этический урок Чуковского. Особо радикальные, конечно, скажут о приспособленчестве, но давайте видеть разницу между компромиссом и конформизмом.

Безоговорочное признание наступило в 60-е. Но и тут унижений хватало, даже в эпоху Оттепели. Читать, например, об искорёженных цензурой его книгах просто физически больно. Читать о заступничестве за Солженицына или Бродского — поучительно: тут получает оправдание стратегия компромисса, когда твоё слово может быть значимым для власть имущих, ибо удалось заставить себя уважать всей деятельностью и репутацией, не будучи конъюнктурщиком.

И всё же почему Чуковский не стал таким же открытым противником системы, как Мандельштам, Ахматова или Булгаков? Какой стратегии сопротивления он придерживался?

Об этом есть замечательная статья Самуила Лурье, основанная на переписке Чуковского с дочерью Лидией. Там через различие писательских стратегий двух «антиподов» преподносится разница мировоззрений. Если Лидия Корнеевна отлучила себя от официальной печати, ушла в диссидентство и самиздат, то отец иронизировал над ней, будучи «полезным» именно в официальном литпроцессе. Многим помнится его наставительная фраза из переписки, где он сравнивал поведение дочери с увещеванием проституток в публичном доме — тебя, мол, просто спустят с лестницы и посмеются над тобой…

Вынужденная плата за такую «полезность» — постоянные нагоняи от режима и необходимость соблюдать его требования. Внутренняя компенсация за стратегию Лидии Корнеевны — чувство собственной прямоты (как хотите: справедливости, принципиальности). Это немаловажно, но всё равно в истории литературы остаются те, кто не даёт разбить «скудельный сосуд» в самые варварские времена.

Можно ли считать его «молчание» политической позицией? Где вообще проходит граница между вынужденным молчанием и сотрудничеством с системой?

Можно, если понимать политику расширительно, не только как протестно направленное действие, но и как минус-приём, выразительное молчание. Граница проходит, я думаю, там, где начинаются подлость и конъюнктура, — таких поступков мы за Корнеем Ивановичем не помним.

Вам самому ближе стратегия Корнея Ивановича или Лидии Корнеевны?

Безусловно, первое. Но его биографию сегодня читаешь со сложными чувствами — как этически небесспорную (впрочем, может ли быть иной биография крупной личности?). Невротик, загоняющий себя в работу, прячущийся от реальных проблем. Психологи бы не одобрили деятельный эскапизм вместо вглядывания во внутренние травмы. Однако своё громадное наследие нам оставил именно этот невротик, умеющий деятельно восторгаться во всю мощь натуры — и так же мощно гневаться. Вопросы о травме не решены ни для одного творческого человека; не стоит сводить Чуковского только к невротическому трудоголизму, но эти вопросы небессмысленны.

Помимо этого, рефлексия над стратегией в культуре. Что делать, если площадка, на которую приглашают выступать, откровенно смрадная? Выступать ли для многих, чтобы нести своё, пусть с разумеющимися ограничениями, — и не дать всё испачкать окончательной лжи? А когда отдушин в культуре особенно нет, щели забили со всех сторон? Выход ли — уход в самиздат для нескольких человек и для зыбкого будущего? Всю осень я провёл в размышлениях о Чуковском в поисках этой странной самоидентификации. Над ответами каждому нелишне задуматься самостоятельно.

Фото Корнея Ивановича Чуковского любезно предоставлены ГМИРЛИ имени В.И. Даля. В настоящий момент в музейном центре «Зубовский, 15» проходит выставка «Корней Чуковский. Живой как жизнь».