К топору зовите Русь. Что нужно знать о Николае Чернышевском

Чернышевский — сын протоиерея, окончивший духовную семинарию. Почему именно из духовного сословия в России 1860-х вышли самые бескомпромиссные материалисты и атеисты?

Духовная семинария в те годы была прежде всего образовательным учреждением. Она давала возможность людям из небогатых семей получить образование и выйти за пределы привычного сословного и бытового круга. Получив это образование, молодой человек оказывался в совершенно иной интеллектуальной атмосфере — это было время не теологии и не романтизма, а культа естественных наук, общественного и технического прогресса, оптимистической веры в будущее.

В это время начинают складываться социальные науки. Поначалу их даже называли «социальной физикой»: считалось, что если с помощью физики человечество научилось решать многие природные и технические проблемы, то подобным образом можно будет справиться и с проблемами общественными. Позднее появилось слово «социология», но сама вера в научное преобразование общества сохранилась.

И особенно восприимчивы к новым идеям были разночинцы — люди с небольшим достатком и большими образовательными амбициями?

Да. Они часто ощущали себя обделёнными, но одновременно понимали, что получили больше, чем их родители и деды. В их кругах формировалась новая вера — в материализм, позитивизм и атеизм, в силу науки и возможность радикально преобразовать общество.

Важно, однако, что эти взгляды не были исключительно продуктом семинарской или разночинской среды. Пётр Алексеевич Кропоткин, например, происходил из рода Рюриковичей, принадлежал к высшей дворянской элите, лично знал Александра II и окончил Пажеский корпус. И всё же в философском отношении его ранние взгляды во многом сближались со взглядами Чернышевского и других выходцев из духовных семинарий.

Чернышевский был довольно слабым физически, близоруким, пугался громких звуков — карикатурный «кабинетный учёный». Может, этим и объясняется его тяга к воспеванию несгибаемых «особых людей» вроде Рахметова, спавшего на гвоздях и питавшегося сырым мясом?

Личный духовный опыт, особенно юношеский, может влиять на философские взгляды, но сводить к нему мировоззрение мыслителя было бы ошибкой. Нельзя объяснять философию Ницше его болезнями, а взгляды Толстого или Достоевского — только их психологическими травмами. В каком-то смысле Чернышевский не так уж далёк от своего героя Рахметова. Да, Рахметов спит на гвоздях и подвергает себя физическим испытаниям. Но и Чернышевский прекрасно понимал, на какой риск идёт. Он возглавлял революционную демократию, вызывал ненависть царской цензуры и раздражение либералов вроде Тургенева — и всё равно продолжал писать и распространять свои взгляды.

В «Антропологическом принципе в философии» Чернышевский выступил не только против идеализма и религиозной мысли, но и против дуализма — представления о душе и теле как о двух самостоятельных началах. Он стремился устранить нематериальную душу из философской картины мира, поскольку видел в ней опору религиозных представлений.

И даже в Петропавловской крепости Чернышевский не отказывался от своей позиции. Он понимал, что формирует новое поколение — людей, которые отвергнут романтический мир Тургенева, Герцена и их круга. Поэтому Рахметов был для него не просто литературным персонажем, а образом человека, которого Чернышевский хотел воспитать в самом себе и в своих читателях.

Чернышевский предоставил жене полную свободу, предложил открыто заводить романы с другими мужчинами, оплачивал прихоти и даже сам стирал её бельё. Это точно была борьба за женскую эмансипацию, а не какой-то частный случай особого психологического насилия — в том числе над самим собой?

Чернышевский сознательно ставил эксперименты над собственной жизнью, стремился переосмыслить привычную мужскую идентичность. В середине XIX века от взрослого мужчины — особенно от образованного и состоявшегося человека — ожидали, что он будет как можно дальше от бытовых забот. Домашняя работа считалась женской обязанностью или уделом бедных. Поэтому он сам стирал бельё и готовил — и в целом строил отношения с женой на принципах взаимной свободы. Подобные идеи существовали в среде нигилистов и народников, но для известного литератора и лидера революционно-демократической мысли это было особенно радикально.

Да, такое поведение можно назвать формой психологического насилия над собой: Чернышевский не столько нарушал общественные нормы, сколько преодолевал их внутри себя. Он понимал, что старые представления о том, как должен жить мужчина, всё равно в нём присутствуют. И в этом он схож со своим героем Рахметовым. Рахметов спит на гвоздях и закаляет тело, а Чернышевский проверяет свои убеждения в повседневной жизни. Для него было важно, чтобы философия не оставалась кабинетным рассуждением, а совпадала с поступками.

В диссертации «Эстетические отношения искусства к действительности» он провозгласил, что настоящее яблоко всегда лучше нарисованного, а всё искусство — лишь бледная копия жизни. Эстетика-то чем ему не угодила? Чернышевский правда не умел воспринимать красоту ради красоты?

Парадоксально, но Чернышевский и Писарев, которых принято считать врагами «чистого искусства», были хорошо знакомы с эстетикой. Писарев, например, учился на историко-филологическом факультете и получил серебряную медаль за работу об Аполлонии Тианском. Чернышевский в своей диссертации исходил из простой формулы: «прекрасное есть жизнь». Для него эстетическое переживание возможно не только в музее, на концерте или перед картиной — саму жизнь тоже можно воспринимать как произведение искусства.

Это означало отказ от привычной границы между «высоким» искусством и повседневностью. Жизнь становится не материалом для искусства, а его источником — и иногда оказывается богаче любого художественного произведения. В этом смысле идеи Чернышевского перекликаются с импрессионизмом, который вывел живопись за пределы академического салона, и с современным автофикшеном.

А с автофикшеном в чём перекличка?

Если человек воспринимает собственную жизнь эстетически, он может увидеть себя героем ещё ненаписанного произведения. Именно так сегодня часто устроен автофикшен: автор превращает собственную биографию в художественную форму. Как это сделал Лимонов, скажем. Вот сам этот эстетический принцип — заслуга Чернышевского.

Да и вообще идеи Чернышевского продолжают работать далеко за пределами литературы — в музыке, перформансе и современной сценической культуре. Взять, к примеру, Shortparis: на одном из петербургских концертов, на площадке «Стадиум», Николай Комягин прямо во время выступления экспрессивно декламировал текст из «Что делать?». И это было не случайной цитатой и не литературной паузой между песнями — они встроили роман в общую драматургию концерта.

Во время гражданской казни, когда над его головой сломали шпагу, а самого его поставили к позорному столбу, публика бросала под ноги Чернышевскому цветы. А что чувствовал он сам? Испытывал ли удовольствие от того, что превращается в «великомученика», в живой миф?

Мы не знаем, что Чернышевский на самом деле чувствовал: он не оставил воспоминаний об этом событии. Поэтому здесь можно только реконструировать его состояние по свидетельствам очевидцев. Вёл он себя очень сдержанно: поправлял очки, оглядывал толпу и словно показывал, что происходящее к нему не относится. Это соответствовало его убеждениям: Чернышевский отрицал тот общественный порядок, который теперь публично его судил и унижал.

Толпа не относилась к нему как к преступнику. Его пытались поддержать, и сам Чернышевский, вероятно, старался превратить казнь в спектакль, который не имеет над ним власти. Но это не значит, что происходящее было для него пустяком. Гражданская казнь сама по себе — тяжёлое моральное испытание, а впереди его ждали каторга и долгая ссылка в Сибирь. За внешней стойкостью, скорее всего, скрывалось вполне человеческое потрясение.

Когда либеральный эмигрант Герцен предостерегал радикалов от бунта, Чернышевский лично поехал к нему в Лондон, но встреча двух главных оппозиционеров эпохи обернулась взаимным презрением. Что они не поделили? В каких вопросах вообще условные «западники» тех лет расходились?

Герцен был человеком поколения 1830—1850-х — поколения Тургенева и Белинского. На него повлияли немецкий романтизм и вольтерианство. Он оставался в значительной степени романтиком: сначала приветствовал революции, но после событий 1848 года (в феврале 1848-го в Париже свергли короля Луи-Филиппа и провозгласили республику. В июне рабочие восстали против закрытия национальных мастерских, и правительство генерала Кавеньяка жестоко подавило восстание: тысячи убитых, массовые расстрелы и ссылки, — Прим. ред.) увидел, что народные движения могут порождать не новый порядок, а хаос. Чернышевский был устроен иначе: он считал, что существующий строй нужно полностью разрушить, иначе построить новое общество невозможно.

Расходились они и в оценке крестьянской общины. Герцен видел в ней возможный зародыш социализма и полагал, что образованные люди должны помочь ей развиваться. Чернышевский считал общину недостаточной: без серьёзного переустройства она не помешает государству и дворянству сохранить власть и продолжить эксплуатацию крестьян.

Сам Чернышевский никогда лично не держал в руках револьвер или бомбу. Но ведь на него можно возложить прямую ответственность за появление народовольцев, охотившихся на Александра II, и последовавший за этим виток государственного насилия?

Чернышевский никогда не держал в руках ни револьвера, ни бомбы и не был сторонником террора. Он считал, что убийство царя само по себе не изменит государственную систему. Для него перемены могли начаться только с массового восстания, в котором объединились бы крестьяне, солдаты и другие социальные группы. Такое восстание, вероятно, было бы насильственным, но это всё-таки не террор.

Но ведь при этом роман «Что делать?» стал для многих радикалов почти священной книгой. Его читали участники «Народной воли», находили в нём оправдание решительных действий и иногда воспринимали как руководство к борьбе…

Здесь важно отличать Чернышевского от Нечаева и Иоганна Моста. Нечаев превратил убийство в инструмент политической организации, а Мост открыто призывал к террористическим акциям. Например, американский анархист Леон Чолгош, убивший президента Уильяма Мак-Кинли, находился под влиянием именно Моста. Александр Беркман тоже носил с собой «Что делать?», но его покушение на фабриканта Генри Фрика связывали прежде всего с идеями Моста.

После убийства Александра II Мост открыто приветствовал покушение и называл его политическим успехом. У Чернышевского ничего подобного не было. Поэтому приравнивать его к идеологам революционного террора исторически неточно. Его книга действительно повлияла на радикалов, но это не делает самого Чернышевского сторонником убийств.

Кстати, насчёт романа — он был написан в одиночной камере Петропавловской крепости, а потом благополучно пропущен цензурой и опубликован в журнале. Как цензоры умудрились проглядеть революционный призыв? Тем более — понимая, кто автор.

Его опубликовали в «Современнике» в 1863 году, вскоре после отмены крепостного права, на фоне общественной либерализации. Когда Чернышевский писал его в Петропавловской крепости, надзиравшие за ним чиновники решили, что работа над художественным текстом просто помогает ему скоротать заключение. Рукопись проверяли по частям. Первые главы показались цензорам любовной историей, далёкой от политики, — и роман пропустили. Дополнительная проверка, которую должны были провести перед публикацией, фактически не состоялась.

Когда читатели разглядели в книге её социальный и политический посыл, «Что делать?» попытались изъять. Но было поздно: роман уже переписывали и распространяли в списках. Цензура приняла текст за сентиментальную прозу — всё дело было в этой ошибке.

Чернышевский утверждал, что человек всегда действует ради собственной выгоды, но высшая выгода — это благо общества. Достоевский сильно прошёлся по этой концепции «разумного эгоизма». А кто ещё и с каких позиций её критиковал? И прижилась ли в итоге она в нашей культуре?

Разумный эгоизм чаще всего вспоминают по роману «Что делать?», но теоретически Чернышевский обосновывал эту идею в статье «Антропологический принцип в философии». Критиков у концепции было много. Тургенев и Толстой её не принимали, спорили с ней и народники Лавров и Михайловский. Даже ближайший союзник Чернышевского Дмитрий Писарев возражал ему изнутри — считал, что просвещённое меньшинство не должно ждать, пока народ поймёт цели общественного переустройства.

Если говорить об эгоизме вообще, эта идея, конечно, прижилась — и в России, и во всём мире. Но именно Чернышевского сегодня вспоминают редко: чаще называют Штирнера, Айн Рэнд или либертарианских мыслителей. Его «разумный эгоизм» не стал влиятельной философской системой. И хотя общество стало более атомизированным, в современной культуре заметнее другие стороны наследия Чернышевского — например, его идеи об искусстве и жизни. Даже когда Shortparis обращались к «Что делать?», они выбрали фрагмент не о разумном эгоизме. Пожалуй, эта концепция — самая невостребованная часть его наследия.

Целая глава набоковского «Дара» — ядовитое жизнеописание Чернышевского, где тот выставлен близоруким нечистоплотным недотёпой и графоманом. Почему дворянская эмиграция так яростно ненавидела именно Чернышевского, а не, скажем, Писарева?

Писарев не написал романа, который на десятилетия определил бы мировоззрение читателей. А «Что делать?» стал именно такой книгой. В начале XX века им восхищались Ленин и Кропоткин, для анархистов-эмигрантов Эммы Гольдман и Александра Беркмана роман был почти священным текстом.

Конечно, были и те, кому Чернышевский категорически не нравился. Мережковский и Гиппиус его не принимали. Бердяев, если я верно помню, называл «Что делать?» великолепным по содержанию, но отвратительным по форме. Для Набокова язык и стиль были важнейшей частью литературы, поэтому проза Чернышевского казалась ему невыносимой.

Но именно сочетание спорной формы и огромного влияния сделало роман таким важным. Для его противников Чернышевский был автором, чья книга помогла сформировать революционное поколение и дух сопротивления, приведшие в итоге к потрясениям 1917 года. В этом смысле его иногда обвиняли в русской революции примерно так же, как французских просветителей — в революции во Франции.