Готический триллер о Хеллоуине. Эми Голдсмит «Наши темные истории»

Когда шаги Лотти стихли на лестнице, я метнулась обратно в свою комнату разбирать вещи. На доске над столом висела, приколотая, потрепанная открытка. На ней было изображено озеро, только в свои лучшие дни: приветливая, сверкающая синева в свете августовского солнца. Над картинкой крупными жирными буквами тянулась надпись: «Давай сюда — вода божественна!» Наверное, это место было базой отдыха? Конечно, великим знатоком курортов меня не назовешь, но мне с трудом верилось, что даже в разгар лета люди поедут сюда отдыхать за деньги.

В ящиках комода было пусто, если не считать мертвого паука, так что я рассовала по ним свои вещи. Костюм для Хеллоуина, запакованный в чехол, аккуратно повесила на дверцу шкафа.

Потом сама не заметила, как вернулась к окну. Вид открывался что надо. Уж всяко лучше, чем каждый день на протяжении трех месяцев таращиться на грязно-белую штукатурку соседской стены. Темная гуща леса на том берегу озера казалась бесконечной, а из-за низкого тумана деревья будто сливались с небом. И в самом сердце этой чащи, подобно зачарованному логову какого-нибудь мага, торчала высокая каменная башня. Я сделала пометку в уме: спросить о ней Лотти.

Прежде чем спуститься вниз, я решила еще раз заглянуть в мастерскую. Лотти мельком упоминала о ней в разговоре на прошлой неделе, вот я и прихватила краски — на случай, если снизойдет вдохновение. Вот уже несколько месяцев как не получалось ничего изобразить: всякая искра творчества гасилась темным, неотступным чувством вины.

Бегом поднявшись по лестнице, я тихонько притворила за собой дверь и еще раз жадно всмотрелась в просторный интерьер. Тут было много места и света, а обстановка напоминала переделанный двойной гараж, который Лотти использовала в качестве мастерской в Лондоне. В одном углу стоял большой мольберт, накрытый полотном. Мне стало любопытно, что это такое тут пишет Лотти, и я, приподняв уголок ткани, заглянула под нее.

Лотти уже и так блистала на художественных подмостках Англии, ее работы появлялись в модных арт-зинах и на сайтах. Можно было сколько угодно фыркать, мол, все благодаря связям, а вот ее талант отрицать — нельзя. Для ее стиля были характерны буйные взрывы ярких красок, как у какого-нибудь Ротко* в приступе маниакальной радости, расписывающего гигантские холсты веселыми и дерзкими мазками. Но это… Ни разу не видела, чтобы Лотти писала нечто подобное.

На первый взгляд, холст был покрыт только завитками земляных оттенков. Перемежающимися слизисто-зелеными и туманными, мутно-серыми полосами, совершенно несвойственными ее обычным смелым решениям. Палитру явно подбирали так, чтобы отразить пейзаж за окном. По большей части работа казалась абстрактной, но, присмотревшись, я разобрала мелкие детали. На заднем плане, выведенный черным, виднелся Ренхолл, бесформенная коробка, четко различимая на фоне хмурого неба. Чуть ниже мшистые, желто-зеленые, цвета земли сливались с помойно-бурыми водами озера.

На переднем плане — как я сразу не заметила? — была изображена женщина, вполоборота к наблюдателю. Кожа — бледно-серая, того же оттенка, что и небо. Волосы странного черно-зеленого цвета, напоминающего влажные морские водоросли, падали на спину мокрыми тонкими локонами. Глаза — большие и черные, полные скорби, как два бездонных колодца.

Я даже не поняла, что испытываю при виде нее: страх или сочувствие.

В отличие от привычных работ Лотти, смелых и энергичных, эта была выполнена в мягкой манере и напоминала сонные грезы, хотя определение «кошмарные» подошло бы лучше. И в свете этого меня посетило странное ощущение дежавю. Чувство, будто я уже видела эту женщину прежде…

— Чисто жуть, скажи?

Я подскочила на месте и ахнула, виновато оборачиваясь.

В дверях, привалившись плечом к косяку и скрестив на груди руки, стоял Себастьен. Он смотрел прямо на картину.

— Я и так-то не фанат ее работ, но в этот раз она превзошла саму себя.

И хотя в глубине души я была согласна — вряд ли бы нашелся кто-то, желающий повесить такое у себя в доме, — но все же ощутила укол праведного негодования за подругу.

— Типа сам лучше сможешь, — бросила я.

Себ так и смотрел на картину.

— Дай трехлетнему ребенку коробку мелков, он и то изобразит нечто попривлекательней. Мэг… зачем ты приехала?

Удивленная такой прямотой, я даже моргнула. Себ по-прежнему не смотрел на меня, и я, немного помявшись, ответила:

— Лотти позвала… очевидно же. Она сказала… сказала, что все с тобой обговорила, и… — Я замолчала на полуслове.

Мне нелегко было видеть Себа, хотя я знала, что так оно и будет. Когда я заговорила, он наконец перевел взгляд на меня — его полные губы изогнулись в подобии усмешки, а в темных глазах загорелся огонек презрения, хотя поза оставалась расслабленной.

— Это я знаю. Спрашиваю: какого черта ты согласилась?

Вообще-то я была готова, что Себастьен не будет рад моему появлению — в конце концов, он все три месяца вел себя так, словно меня на этом свете уже и нет, — просто не ждала столь открытой враждебности.

— Сам знаешь. Я столько раз пыталась тебе сказать. Хочу… хочу извиниться, все исправить и…

«Вернуться в Грейскоттс, потому что от этого зависит мое будущее».

Вот она, эгоистичная правда, признаться в которой я не могла.

Себ вошел в комнату, аккуратно прикрыв за собой дверь. Я инстинктивно попятилась.

— Правда, что ли? — спросил он. — Ты серьезно хочешь этого? На меня ты впечатление совестливого человека никогда не производила. — Его голос звучал низко, почти угрожающе. — Может, в этом часть твоего очарования? Мало того, что приедет Лори, так еще и ты приперлась. Впрочем, надо отдать тебе должное: характер есть. Если бы я знал заранее… Лотти сообщила мне обо всем за пять минут до того, как мы приехали в этот чертов дом. Так вот, знай я обо всем заранее, ни за что бы…

— Так мне уехать? — перебила я, беря его на слабо.

— Да, — с поразительной готовностью и откровенным облегчением ответил Себ. Мне словно полоснули ножом по сердцу. — Эта поездка и так грозила стать наказанием, а тут еще вы обе подорвались. Как будто мало нам досталось в последнее время. Слушай, я буду только счастлив устроить твой отъезд: подобрать рейс, вызвать такси, даже номер в гостинице забронировать, если придется долго ждать вылета…

— Черт, Себ… — искренне поразилась я.

Дура, позволила себе надеяться, что мое присутствие разбередит в нем хоть какие-то чувства, что вскроется веская причина, почему он за последние несколько месяцев совершенно со мной не общался, и что он, наконец, почувствует то же, что переживала я все это время: будто из книги моей жизни выдрали несколько страниц, оставив рваные, кровоточащие клочки. В его темных глазах читалось только раздражение, и это было как удар ниже пояса.

— Н-не думала, что это такая проблема… — забормотала я, чувствуя, как подступают слезы.

«Не вздумай тут расклеиться, Мэг. Соберись».

Внизу хлопнула дверь, раздались громкие приветствия. Себ виновато обернулся в сторону лестницы, а потом сделал еще шаг мне навстречу. На этот раз я не попятилась.

Меня, словно дурманящее облако, окутал его запах — дорогой парфюм с древесными нотками. Себ смотрел пронзительно, и я не смела пошевелиться. Этот необыкновенный оттенок его глаз, индиго, полуночная синева или…

— Нет… Ты прекрасно знала, что это будет проблемой, — произнес он, водя пылающим взглядом по моему лицу. — Думаю, отчасти поэтому и приехала. — Он взял меня за руку, и я вздрогнула от прикосновения его теплой и мягкой ладони. — Улетай. Я прямо сейчас вызову тебе такси.

Свободной рукой он полез в карман. Я уставилась на его телефон, чувствуя, как пересохло в горле. Вспоминая, как молилась, чтобы он взял трубку, как слала ему сообщения, которые он даже не читал. Потом взглядом скользнула по его губам, особенно по нижней, вызывающе полной. Он будто бы заметил это и крепче стиснул мое запястье, задышал чаще. Выждав еще какое-то время, я снова заговорила.

— Никуда я не поеду, — медленно и отчетливо отчеканила я, а потом высвободилась и слегка толкнула Себа в грудь. — Можешь не верить, но… дело не в тебе, Себ, а во мне. И если мое присутствие здесь для тебя проблема, то, что ж… сам кашу заварил, теперь расхлебывай.

Он посмотрел на меня со злобой. Приоткрыл рот, собираясь ответить, но промолчал и развернулся. С лестницы донеслись его сердитые шаги.

* Марк Ро́тко (наст. имя — Маркус Ротко́вич; 1903–1970) — американский живописец латвийского происхождения, работал в направлении абстрактного импрессионизма.