Адам Бодор «Птицы Верховины». Чужак с лошадиным лицом
Доминик Птицелов, он же капитан Мордвинн, комиссар по водонадзору, каждый год в период подготовки осенних отчетов — обычно это совпадало с осенней миграцией птиц — проводил пару недель в Яблонской Поляне. В эти дни они с Анатолем Коркодушем обходили склоны Пальтина, долины и долинки Медвайского нагорья, составляли список ручьев, бегущих по расщелинам, источников, вырывающихся на свет из-под скал, снова и снова пересчитывали их и — хотя знали, что особого смысла в этом нет, — брали образцы и замеряли примерный объем поступающей из недр воды.
Правда, капитан Мордвинн основную работу оставлял на Анатоля Коркодуша. У него, кроме забот, связанных с подведением осенних итогов, были еще и заботы сердечные: с вящим вожделением думал он о Кларе Бурсен, на хуторе у которой снимал жилье. Дело в том, что барышня испытывала пускай не столь страстный, однако ощутимый интерес к загадочному миру пташек небесных. Капитан обычно где-то уже часам к трем пополудни заканчивал с делами, после чего, устроившись в шезлонге на галерее, укрывшись пледом и наведя на небо бинокль, наблюдал за осенним пролетом птичьих стай, набрасывал на бумаге способы их построения, затем прикреплял рисунки к дверному косяку, надеясь, что барышня будет покорена его познаниями в этой таинственной сфере и в один из осенних, исполненных томительной неги вечеров, глядя вместе с ним в закатное небо, сидя рядом с ним в своем пеньюаре цвета спелой сливы, в разрезе которого грустили ее бледные с голубыми прожилками груди, незаметно окажется в его объятиях. Но тщетно ждал капитан этой минуты: в глубине своего увядшего сердца Клара Бурсен ждала некоего венгерского офицера, который служил в саперном полку где-то далеко за горными хребтами, в Трансильвании.
Капитана Доминика Мордвинна это в отчаяние не приводило; он сидел себе на галерее, продолжая делать карандашные эскизы, и, кстати, именно он был первым, кто во время одной из последних своих инспекций в окрестностях Яблонской Поляны обнаружил, что тщетно вглядывается в пустоту бирюзового небосвода: на нем не появлялось ни одной стаи. Караваны журавлей, гусей, уток, в другие времена неисчислимые, или оставались дома, на далеком севере, или выбирали другие, кружные маршруты. Факт тот, что перелетные птицы почему-то стали избегать полетов над Верховиной.
В то же время вдали, словно обозначая границы какого-то огромного владения, виднелись там и сям вздымающиеся в небо столбы дыма, которые расплывались под облаками в бескрайние кляксы, несущие с собой грозный сумрак. Если иногда и брезжила на горизонте движущаяся серая полоска (это вполне могла быть журавлиная стая), для капитана Мордвинна это уже практически ничего не значило.
Итак, птицы исчезли, а поскольку и Клара Бурсен оставалась недоступной, осенние приезды капитана как-то сами собой прекратились. Когда наступало время подведения осенних итогов, Анатоль Коркодуш в синих резиновых сапогах, нахохлившись в своем шуршащем плаще цвета безнадежного осеннего дождя, сам обходил внесенные в инвентарный перечень источники. Иногда он просто так, ради разнообразия, взбирался на возвышенность позади хутора Бурсен и стоял, глядя вокруг, благо дым из печных труб и завесы пара, шевелящиеся над термальными источниками, здесь перспективу не закрывали. Вид с возвышенности открывался до самых Брустинских озер, откуда в былые времена доносился гогот неисчислимых гусиных полчищ, собиравшихся в камышах перед дальней дорогой.
В ту осень, в дни осенних инспекций, и появился в окрестностях чужак с лошадиным лицом. Сначала он — словно лишь для того, чтобы подвергнуть испытанию наше воображение, — далеко обходил поселок, где присутствие кого-то чужого выдавала то уродливая, горбатая тень, на закате маячащая на завесе пара над термальными источниками, то блики чужих огней, мелькающих над заброшенными штольнями старого рудника, то, по ночам, глухое рычание собак во дворе у Глезнаров. Даже немой эскимосский пес Похорилеса, хозяина таверны, роняя слюну, беспокойно дышал, встав на задние лапы у забора. В такие часы в поселке, где каждый знает каждого и каждый знает про каждого, куда тот направился, когда вышел из дома, и когда вернулся, все стараются вечером не уходить далеко от своего угла. Чужак пока слонялся поблизости. И еле заметные следы, которые он невольно оставлял за собой, все приближались и приближались к оградам.
Сначала на покрытой инеем траве, потом на краешке болотистой полосы на речном берегу Анатоль Коркодуш наткнулся и на следы ног чужака. Была первая ночь с заморозками на почве; отливая легкой синевой, отражающей предрассветное небо, лежала на земле, тронутая мелкими морщинами, хрупкая ледяная пленка. След был большой, сорок восьмого — пятидесятого размера, и больше всего напоминал подошву резиновой обуви. Такого размера в поселке не было ни у кого.
Анатоль Коркодуш знал, что рано или поздно встретится с чужаком лично. Тот, скорее всего, так и планировал. Бригадира ситуация не радовала. Нет, нисколько не радовала: кто-то, даже не подумав предстать пред ним, бригадиром, и сообщить о своих намерениях, с неслыханной самоуверенностью ходит куда хочет и как хочет по вверенной ему, бригадиру, территории.
Разведчик какой-нибудь, сказал я бригадиру однажды вечером. Пришел разузнать обстановку.
Анатоль Коркодуш посмотрел на меня с изумлением:
— Чей разведчик? Что разузнать, зачем?
Шучу я. Да вы старайтесь не думать о нем. Если и появился тут кто-то чужой, как пришел, так и уйдет. Поймет, что нечего ему тут искать. Но Анатоль Коркодуш не перестал беспокоиться. А после того как увидел следы, стал на свои вечерние прогулки брать меня.Покончив с дневными делами, Анатоль Коркодуш отправлялся — обычно сразу после захода солнца — в небольшой пеший обход окрестностей. Начинал он с общественной прачечной: смотрел, не осталось ли в каменных чанах осадка от воды, поступающей из термальных источников, не затянуло ли грязью сливные желоба, все ли краны закрыты, открыты ли вентиляционные отверстия, затем по берегу Яблонки поднимался к пристани Червенского, считывал показания уровня воды в реке, взбирался по склону Бурсен к источникам, проверял проволочные ограды вокруг них, потом, пройдя по гребню заброшенного террикона и кинув последний взгляд на далекие цепи гор, утопающие в лиловой закатной дымке, на противоположной стороне террикона спускался в поселок. После этого чаще всего заходил ненадолго в таверну «Две оторвы», к Эдмунду Похорилесу. Иногда, правда, засиживался там, в скупом свете лампы, устремив рассеянный взгляд в пустоту. Бывало, что Похорилес, не дождавшись, пока он уйдет, запирал заведение и ложился спать; в таких случаях Анатоль Коркодуш обслуживал себя сам, деньги за выпитое и съеденное оставлял на стойке, под каменной пепельницей, и уходил через кухню.
Я был с ним и в тот день — вернее, вечер, — когда он во время обычного обхода снова увидел следы резиновой обуви. Это случилось возле источников; следы ясно виднелись в грязи рядом с лужицами, затянутыми радужной пленкой. И были они совсем свежими, вода только-только начала скапливаться в них. Тогда, оставив меня позади, он, идя по следам, торопливо поднялся на насыпь террикона.Чужак был там; он сидел на другом краю насыпи, на пне, который специально туда подкатил. Сидел и задумчиво глядел вдаль, отдавшись мечтательному настроению заката и открывающейся сверху картины, в которой горные гряды, овеянные меланхолической дымкой, тонут в пустом пространстве, в лиловом сумраке надвигающейся ночи. Впрочем, вполне можно было предположить, что ему просто надоело прятаться и он ждал именно Анатоля Коркодуша, почувствовав, что настало время представиться.
Однако, как оказалось, у него и в мыслях ничего подобного не было.
Это был он, большеногий, как его позже называл Анатоль Коркодуш; это был он, человек с лошадиным лицом. Выглядел он довольно причудливо: к городскому пиджаку — бледно-зеленая ветровка, к коричневым вельветовым штанам — не походные башмаки, а огромные лапти-постолы. Подошвы у этих постол были вырезаны из резины, из старой мотоциклетной покрышки. Ходил он без головного убора, как принято в этих краях; седеющая голова с коротким ежиком волос, продолговатое лицо с вертикальными морщинами и грустные маслянистые глаза.
Чужак тоже увидел Анатоля Коркодуша — и, полуотвернувшись, с равнодушным лицом ждал, когда тот приблизится.
А когда Анатоль Коркодуш встал перед ним и попросил показать документы, чужак лишь поднял на него взгляд и удивленным тоном сказал: «Ты что, шутишь? Я же не прошу тебя показать твои, верно? Оставь меня в покое, видишь ведь, я занят. Я размышляю.Что-то не помню, когда это мы перешли на „ты“».
— А тут нечего помнить. Достаточно посмотреть. Разве не ясно, что мы на «ты»?
— Ладно, тогда скажи мне, будь добр, за каким чертом ты сюда явился.
— Сам видишь: любуюсь пейзажем. Нравится он мне. Ну, теперь ты от меня отвяжешься?
— Ладно. Отвяжусь. Чтоб ты не подумал, что мне так уж нравится с тобой спорить. Но учти: если не скажешь, кто ты такой, не вздумай еще раз попасться мне на глаза.
Анатоль Коркодуш отвернулся и махнул мне рукой — я как раз догнал его, — пошли, мол. И двинулся через зыбко проседающую под ногами луговину, над которой, близко к земле, плыли облачка сизого пара, — чтобы вдоль забора хутора Бурсен спуститься в поселок.
Мне все-таки показалось, что он был немного растерян. Во всяком случае, уходил он оттуда, словно побитый.