Эдуард Веркин «Площадь оружия». Зыбь. Рябь. Хлябь

Веслов убедился, что лестница никуда не ведет.

Ступени стали ниже, округлее, стерлись посередине, по краям проросли красноватым мхом, несколько шагов — и растворились в траве. В сухой, в соре, в крыльях стрекоз, ставших землей, в опавших бесцветных лепестках, в рогатых семенах, ставших землей. Продолжался рыжий пологий склон, упиравшийся в небо, лишь кое-где зеленые пятна, лестница смирилась с землей, не доросла, Веслов оглянулся.

Здесь нет стрекоз.

Отсюда видно море. Сорок километров, и где-то у зыбкого горизонта синяя полоса, отделенная от неба лезвием блеска. Долина сходила к морю серо-зеленым, далеко справа горы, ближе слева горы, за спиной горы, хребет Водный, суша, окруженная камнем и водой.

Веслов сел на ступени.

Если горы — кратер вулкана, хребет ли это... Веслов с удовольствием отметил, что точное значение слов сместилось, вне Земли слова перестали соответствовать, иллюзия, но интересно, Хиггис предупреждал.

Веслов начал просыпаться еще в темноте. Потекла прохлада, у Веслова замерзла спина, он пробовал терпеть, но получилось недолго, Веслов открыл глаза и узнал, что вокруг туча, не туман.

Веслов перевернулся на спину.

Туман легче, туча пробиралась через виллу, Веслов чувствовал холод и тяжесть. И звук: туча будто скребла по камню, хотя быть такого не могло, Веслов вспомнил, что он не на Земле.

Туча. Медленно спустится в долину, но туманом станет после, сначала истает, сойдет в воду, просочится через почву, поднимется ключами на поверхность, днем поднимется выше, смешается с воздухом, ближе к вечеру станет туманом. Сейчас же туча заполнила виллу, пыталась сдвинуть дом, играла черепицей.

Скрипнули дверцы, заволновалась вода в бассейне, источник умолк, накрытый тяжестью тучи, туча ушла и утащила за собой часть ночи, стало светлее, источник зазвучал.

Веслов поднялся с постели и вышел на воздух.

Лестницы еще светились, от виллы расходились четыре лестницы, три к подножью холма, одна вверх, Веслов выбрал ее.

Лестница вверх начиналась в источнике, Веслов вступил в ручей, песок, песок, мраморные ступени теплые, как бархатные, необычайно приятное ощущение. С утра лучше вверх.

Вверх.

Веслов, не торопясь, поднимался по лестнице. По сторонам невысокая по колено трава, островки цветов, расколотые мраморные чаши. Высохший фонтан. Деревца.

Груши. Сухие, но с яркими плодами на хрупких черных ветках.

На вершине холма должен быть Парфенон. Или Пантеон. Провал. Холм, обрывающийся пропастью, колонны старого храма, белый туман, рассекающийся первым взглядом.

На вершине не было ничего, лестница сошла в землю, лишь сухая трава.

Веслов сел на последнюю ступень, попробовал думать, не получалось, мысли вязли в утреннем равнодушии, понять, зачем он согласился на Бенедикт. Отступление от Люты, глупо, не повод, тем более не причина. Проблемы прикладной эвристики не близки, но как всякий землянин он не мог отказать в помощи — это? Отчасти. Странность ситуации, пожалуй, больше всего. Любопытство? Бег? Жернова?

Прозрачно, сухо, светло, похоже на раннюю весну, снег растаял, но дожди еще не прошли, много зимней пыли и ломкой травы и красиво.

Веслов не удержался, сорвал грушу. Откусил.

Холодная, со вкусом сливок и банана, Веслов съел, сорвал еще, еще.

Веслов доел третью грушу, вернулся на виллу. 

Хиггис дожидался у бассейна под грушей, сидел, прислонившись спиной к корявому стволу.

— Земля, где небо по утрам заглядывает в окна, здесь так, — сказал Хиггис. — Как себя чувствуете?

— Неплохо. Некоторая... своеобразность.

Веслов покачал головой. Терра-плюс, определенно.

— Это глаза. — Хиггис помассировал глазницы. — Глаз устроен необычайно сложно, а за нами несколько векторов, плюс гравитация. Мне в первые дни после возвращения всегда кажется, что зрение отстает от восприятия.

— Да, что-то подобное... Это барьер Хойла?

— Нет, стандартная адаптация. Как вам здесь? — поинтересовался Хиггис.

— Странно, надо признать. Насколько я понимаю, план составлял... не человек?

Уточнил Веслов.

— Седьмая, — ответил Хиггис. — Поселок строился по мере развертывания эвристического кластера, расчет плана холма — тестовое задание седьмой, Баси... Бастет, седьмая драга.

— Бастет?

Хиггис приложился затылком к груше.

— Так, иногда они выбирают имена, — пояснил Хиггис. — Это как-то связано с самодиагностикой. Вообще, опытный оператор может оценить потенциал драги по выбранному имени. Впоследствии можно отслеживать на уровне кода... Только не вздумайте называть их при встрече!

— Почему?

— Нельзя! Это чересчур интимно, имена могут знать лишь операторы!

— А вы?

— Я знаю у двух, — сказал Хиггис. — Я иногда подменяю штатных машинистов... но я никогда не называю. Седьмая — и все. Ее труды.

Хиггис указал на виллу, на лестницы, на груши.

— Получилось, как вы заметили, своеобразно.

— А почему не исправили?

— Решили, что так интереснее. К тому же мы не уверены, что это ошибка. Груши понравились?

— Да, весьма.

Хиггис почесал голову о черную кору, зажмурился. Веслов отметил, что Хиггис на Бенедикте весьма отличается от Хиггиса на Луне, спокойнее.

Впрочем, может, Хиггис просто не выспался.

— Драги весьма требовательны к постановке задания, порог чувствительности настроен необычайно тонко, а искусство оператора... Необходимо высокое искусство. Чем-то это похоже на музыкальный слух, одна фальшивая нота — и результат... результат может отличаться от наших ожиданий.

Хиггис сорвал еще грушу, откусил.

— Но порою в лучшую сторону.

Аромат. Отличавшийся, рябина, жасмин, карамель.

— Это действительно так, — сказал Хиггис. — Каждая груша немного отличается от других, попробуйте.

— Обязательно, потом. Я уже три штуки съел.

Хиггис потянулся.

— Осторожнее с непривычки.

— И часто результат не совпадает с ожиданиями? — спросил Веслов.

— Бывает. — Хиггис был ленив с утра. — Особенности прикладной эвристики... Драги воспринимают реальность непосредственно. Для них холм, дома, акведук, лестницы и груши есть целое, в котором должно петь совершенство.

— Лестницы в никуда? — спросил Веслов.

Хиггис не ответил.

Лестницы как таковые. Идеальная лестница ведет никуда.

— Я не очень понимаю — груши, безусловно, великолепны, но как это сделано, это... это ведь не секвенция?

— Ни в коем случае! — заверил Хиггис. — Здесь все по-другому, примерно так... Бастет сгруппировала представления об идеальном вкусе груш, затем в соответствии с этим образом рассчитала освещенность, кислотность почвы, потребность во влаге, рассчитала композицию минеральных слоев, водных горизонтов и необходимых скважин, определила единственное место для каждого дерева. Вкус — в зависимости от солнца, земли и воды — уникальный. Четверть секунды — и вот результат.

Хиггис сорвал еще одну грушу. И Веслову захотелось груши, и он с трудом сдержался.

— На Земле таких нет, — сказал Хиггис. — И на Селесте. Думаю, это лучшие груши во Вселенной.

Хиггис поднялся на ноги.

— Добро пожаловать на Бенедикт, — сказал он.

— Здесь интересно, — согласился Веслов.

— Да, необычно. Передний край науки, зыбь... Зыбь?

Зыбь. Рябь. Хлябь.