Катерина Волкова «Маргиналии». Фрагмент из сборника «Нестоличный детектив»

«Женщина в семинаре бывает слушательницей, помощницей, машинисткой, любовницей, вдовой. Автором она становится значительно реже».

Последняя фраза была написана на полях статьи о средневековых монастырях. Нина переписала ее и долго смотрела на страницу. Ей было неловко перед Верой. Словно она читала чужое письмо. Иногда ей казалось, что Вера не делала эти заметки, а подавала голос откуда-то из-под печатных строк. Нина не слышала ее целиком, только отдельные слова, как если бы между ними лежало слишком большое расстояние и слишком плохая связь.

Постепенно из заметок начал проступать текст. Неровный, с повторами, с резкими переходами. Вера писала об ученичестве как об особом устройстве власти. Учитель не обязательно похищает готовую мысль. Гораздо чаще он приучает сомневаться в собственном авторстве. Удачная идея становится результатом школы, влияния, руководства; ошибка остается личной.

В протоколе от 16 декабря 1999 года Нина нашла запись: «В. А. Сомова. “Ученичество как технология авторства”. Доклад рекомендован к доработке». Внизу другой рукой: «Рукопись у А. М.». Отдельно лежала каталожная карточка: «Сомова В. А. Ученичество как технология авторства. Рукопись. 47 листов. Один экземпляр». Шифр был перечеркнут. Рядом написано: «Передано автору. 10.02.2000». Нина задержала взгляд на строчке. Вера погибла третьего февраля. И кто мог это написать? И когда?

— Может, запись потом сделали, — предположил Петр Семенович.

— И написали, что рукопись передали автору через неделю после ее смерти?

— В те годы много чего писали левым числом.

— Здесь нет подписи.

— Вот это уже хуже.

— А вы Веру знали?

Он сел за стол. Из кармана халата у него торчал пакетик дешевого чая.

— Все друг друга знали.

— Какая она была?

— Худенькая.

— И все?

— А что вы хотите? Чтобы я вам характер описал? Умная была. Нервная. Курила иногда, хотя кашляла после каждой сигареты. Мать ей посылки присылала из Томска — варенье, носки. Она варенье всем раздавала.

— Она была влюблена в Ланского?

Петр Семенович поморщился.

— Вот вы уже и добрались.

— Куда?

— Туда, куда все добирались. Девушка погибла, значит, обязательно любовь. Будто других причин у девушки быть не может.

— А что было на самом деле?

— На самом деле она погибла.

Он помолчал.

— Остальное живые поделили.

В детстве Нина не понимала, почему Орфей все-таки оглянулся. Теперь ей впервые пришло в голову, что дело было не в нетерпении. Вероятно, в какой-то момент голос мертвого становится слишком слабым, и человек начинает слушать живых, которые идут рядом и уверяют его, что никакого голоса нет.

Заместитель директора Рожков принял Нину через три дня. Когда-то он тоже ходил на семинар Ланского. На фотографии стоял в первом ряду, тонкий, с густыми волосами. Теперь волосы остались только над ушами, зато появился большой кабинет и привычка выслушивать собеседника, сложив пальцы домиком.

— Да, Вера была способной, — сказал он. — Очень способной.

— Вы помните ее доклад?

— Приблизительно.

— О чем он был?

— О научных школах. О власти учителя. Молодые люди любят разоблачать отношения, от которых зависят.

— В протоколе написано, что рукопись забрал Ланский.

— Он был ее научным руководителем.

— А потом некоторые положения появились в его книге.

Рожков помолчал.

— Нина, идеи устроены сложнее, чем вещи. Нельзя сказать: вот моя чашка, а вот ваша. Мы все читали одних авторов, обсуждали одни вопросы.

— Вера считала, что ее текст присвоили?

— Вера находилась в тяжелом эмоциональном состоянии.

— Из-за Ланского?

— В том числе.

— У них были отношения?

Рожков вздохнул.

— Молодая женщина была влюблена в старшего мужчину. Ничего исключительного.

— А он?

— Аркадий Михайлович всегда очень серьезно относился к своим ученикам.

Фраза была гладкая и непроницаемая. Замдиректора открыл ящик и достал старый блокнот.

— Посмотрите.

На странице стояла дата: март 1997 года. Почерком Ланского было написано: «Ученик постепенно утрачивает возможность считать себя источником собственной мысли».

Нина прочитала дважды. Это было почти за три года до доклада Веры. Записи выглядели убедительно. Почерк, бумага, дата. Но именно слишком убедительные вещи чаще всего требовали проверки.

— Значит, она взяла идею у него?

— Я ничего не говорю. Я предлагаю вам быть осторожнее.

— Откуда у вас этот блокнот?

— Из личного архива Аркадия Михайловича.

— Почему он у вас?

Рожков улыбнулся.

— Потому что вы задаете много вопросов.

Нина почувствовала, как у нее нагрелись уши. До этой минуты ей казалось, что она ведет себя почти профессионально: проверяет даты, уточняет происхождение документов, сопоставляет свидетельства. Но в кабинете Рожкова все это вдруг стало выглядеть иначе. Не как работа с архивом, а как неприличное любопытство. Она вспомнила Тамару Борисовну с ее творогом, Петра Семеновича, который советовал описывать без чтения, и собственную тетрадь, спрятанную в сумке.

Рожков не торопил Нину. Он только аккуратно закрыл блокнот и положил ладонь сверху, словно возвращал на место не документ, а порядок вещей.

— Я не хочу никого обвинять, — сказала Нина и сразу поняла, что это прозвучало слабо.

— Конечно, — ответил Рожков. — Никто никогда не хочет. Обвинение обычно получается само, из интонации.

Он проводил ее до двери. Уже там, когда Нина взялась за ручку, Рожков произнес:

— Не советую превращать архивную работу в личную историю.

— Почему личную?

— Потому что вы, кажется, уже выбрали сторону.

Елена Марковна Севостьянова когда-то ходила на семинар Ланского вместе с Верой, а теперь преподавала редко, болела часто и почти не появлялась в институте. Она жила неподалеку от Дома ученых. Дверь открыла в старом коричневом платье и шерстяных носках. В квартире пахло яблоками, лекарствами и книгами.

— Вы из-за Веры, — начала она не вопросом, а утверждением, едва Нина успела представиться.

— Я разбираю архив семинара.

— Значит, из-за Веры.

Она достала чай, лимон, печенье в жестяной коробке. Печенье было каменным от старости, но Нина взяла одно.

— Вера не была сумасшедшей, — твердо произнесла Елена Марковна. — Это первое.

— А влюбленной?

— Можно быть влюбленной и правой одновременно. Это случается чаще, чем считают мужчины.

— Что произошло после доклада?

— Ее растоптали.

— Ланский?

— Все.

— Ланский назвал работу смелой и перспективной, потом сказал, что ей недостает дистанции. Рожков заметил, что личная обида подменяет метод. Остальные повторили то же самое более длинными словами. Через час от текста ничего не осталось, — грустно подытожила Елена Марковна.

После семинара Вера стояла в коридоре с незажженной сигаретой. Она произнесла: «Он уже рассказывает мои мысли как свои. Я хотела хотя бы произнести их раньше него».

— Почему вы ничего не сделали?

Елена Марковна посмотрела на нее без обиды.

— Я писала диссертацию. У меня был ребенок. Мужу месяцами задерживали зарплату. Что именно я должна была сделать?

— После смерти Веры?

— После смерти особенно.

Она встала и достала из шкафа аудиокассету. На наклейке стояло: «16.XII.99».

— Вы говорили, что ничего не сохранилось.

— Я не говорила.

— Но и не сказали, что сохранилось.

— Это не одно и то же. В институте вас этому еще  научат.

Елена Марковна пожала плечами.

— Я все семинары записывала. Хобби. Потом отдала кассеты в архив. Эту почему-то оставила.

У бабушки сохранился магнитофон. Нина нашла его на антресоли рядом с коробкой елочных игрушек. Кнопка «Воспроизведение» западала, крышка кассетника закрывалась только после удара ладонью. Сначала было шипение. Потом закашлял мужчина, кто-то передвинул стул.

Голос Ланского:

— Сегодня у нас Вера Сомова. Название, насколько я понимаю, намеренно вызывающее.

Послышался смех. Вера заговорила низким голосом:

— Я хочу различить речь ученика и ученический голос. Речь принадлежит говорящему хотя бы грамматически. Ученический голос заранее принадлежит тому, кто имеет право его оценить…

Она говорила быстро, сбивалась, перелистывала страницы.

— Учитель может не присваивать текст непосредственно. Достаточно создать условия, в которых ученик перестает считать себя автором…

В «Грамматике» было написано лучше. Именно это оказалось самым неприятным. Ланский убрал повторы, расширил аргумент, заменил частные случаи общими. Текст стал сильнее. От того кража, если это была кража, делалась не очевиднее, а страшнее. Украденное было улучшено.

Нина затаилась и услышала голос Ланского.

— Вера, но это ведь то, о чем мы говорили два года назад.

Наступила пауза.

— Мы говорили, — ответила Вера. — Но сформулировала это я.

Кто-то засмеялся.

— Формулировка не создает мысль, — сказал Ланский.

— Иногда только она и создает.

Дальше запись стала хуже. Несколько человек заговорили одновременно, потом Вера произнесла:

— Здесь возникает вопрос, может ли свидетель вернуть голос тому, у кого…

Пленку зажевало. Нина нажала «стоп». Теперь кассета доказывала все и ничего.

Наутро дверь фонда оказалась открыта. Нинина тетрадь лежала на столе. Рядом стояла коробка, которую она вечером убрала в шкаф. Трех препринтов не было. Она долго смотрела на пустое место на полке. Ей пришло в голову, что после всех исчезнувших маргиналий она должна была запереть коробку, отдать ее  кому-нибудь на хранение, хотя бы предупредить Петра Семеновича. Но до сих пор ей казалось, что кто-то охотится за прошлым, а не за ней.

— Вы уверены? — спросила Тамара Борисовна.

— Да.

— Может быть, переложили?

— Кто?

— Вы. Петр Семенович. Кто-нибудь из сотрудников.

— Их вынули из закрытого шкафа.

— Нина, вы работаете с неописанным фондом. Нельзя утверждать, что что-то исчезло, если официально это не было учтено.

— Но оно было, я видела.

— Это не юридическая категория.

Петр Семенович сидел у стены и молчал.

— Нужно составить акт, — сказал он наконец.

Тамара Борисовна посмотрела на него с сожалением.

— Акт о чем?

— Об утрате.

— Обнаружить утрату можно только по описи. Описи нет.

— Значит, об обнаружении отсутствия.

— Петр Семенович, не надо играть словами.

— Здесь все только этим и занимаются.

Тамара Борисовна покраснела.

Нину отстранили от фонда в тот же день. Формально — до окончания внутренней проверки. Она успела сфотографировать часть материалов. Остальные пометки переписала от руки. Дома разложила фрагменты по полу. Бабушкины коробки с камнями пришлось убрать под стол.

Получилось около тридцати страниц. Там, где строка обрывалась, она ставила квадратные скобки. Иногда слово казалось очевидным. Сначала Нина не дописывала, потом начала дописывать карандашом, а затем стирала.

Через неделю позвонил Ланский. Они встретились в зимнем саду Дома уче ных. В кадках росли огромные фикусы, пережившие, вероятно, несколько директоров и множество политических эпох. Ланский пришел раньше. Рядом с ним стояла трость. Он оказался меньше, чем Нина представляла.

— У вас кассета, — сказал он.

— Откуда вы знаете?

— Елена Марковна позвонила Рожкову. Рожков — мне. Люди моего поколения всё еще  предпочитают телефон.

— В докладе Веры есть фразы, которые потом появились в вашей книге.

— В моей книге есть многое из того, что говорилось на семинаре.

— Без ссылок.

— Она есть в благодарностях.

— Среди двадцати семи человек.

— Тогда это казалось достаточным.

— Ей тоже?

Ланский посмотрел на фикусы.

— Нет.

— Она считала, что вы забрали ее работу.

— Вера много чего считала в последние месяцы.

— Это не ответ.

— Это единственный честный ответ, который я могу вам дать.

Он говорил без раздражения, что злило сильнее. Нина ожидала защиты, возмущения, хотя бы старческой обиды. Ланский же отвечал так, словно они обсуждали сложное место в чужой статье.

— Вера пришла ко мне не с готовой теорией, — сказал он. — Она пришла с тревогой, которую еще не умела формулировать. Я давал ей книги, спорил, возвращал главы, заставлял переписывать. В какой-то момент она сделала предметом исследования и самого учителя. То есть меня. Я решил, что она потеряла дистанцию. Теперь понимаю, что удобнее было решить именно так.

— А потом убрали из книги единственного человека, который мог бы с вами спорить.

— Потом я написал книгу. Через три года.

— Из ее работы?

— Из того, что после нее осталось.

— Почему ее рукописи нет?

— Она забрала.

— После смерти?

Ланский впервые посмотрел прямо на Нину.

— Нет. За два дня до смерти.

— На карточке стоит десятое февраля.

— Значит, карточку заполнили позже.

— И написали, что рукопись передали автору, которая уже неделю как была мертва?

— В архивах иногда сначала исчезает вещь, а потом появляется правильная причина ее отсутствия.

— Кто вырезает ее пометки?

— Вы уверены, что их вырезают сейчас?

— Срезы свежие.

— Тогда кто-то решил проявить усердие с опозданием на двадцать лет.

— Без вашей просьбы?

— Люди давно научились защищать меня без просьбы.

— И вы не пытались их остановить?

— До вашего выступления я предпочитал не знать, кто именно так старается.

— Но вы знали, что кто-то старается?

— Я достаточно много прожил в институте, Нина Александровна. У нас редко нужно просить прямо.

Нина ему не поверила. Или поверила настолько, насколько можно поверить человеку, который всю жизнь выбирал точные слова именно затем, чтобы не произносить главного.

Ланский достал из кармана сложенный лист.

— Это копия ее письма.

Начала не было. Сохранился только последний абзац: «Вы научили меня видеть власть повсюду, кроме наших отношений. Когда я увидела ее там, Вы назвали это неблагодарностью. Возможно, моя работа состоит из Ваших вопросов. Но ответы все

равно мои». Внизу стояло: «Вера».

— Где оригинал?

— Уничтожил.

— Почему?

— Потому что устал его читать.

— После ее смерти?

— Через несколько лет.

— Вы были любовниками?

Ланский аккуратно сложил лист.

— Вы тоже считаете, что это главный вопрос?

— Все говорят, что она погибла из-за любви.

— Так всем спокойнее.

Нина подумала, что именно этого от нее все время и ждали: чтобы она оглянулась на историю любви. Стоило увидеть в Вере влюбленную женщину, и философ, и рукопись, и исчезнувшие поля отступали в темноту. Оставалась только несчастная девушка, которую уже не требовалось слушать.

— А как было?

— Она вышла ночью на лед. Была оттепель. Лед треснул. Что она там делала, никто не знает.

— Милиция считала, что это самоубийство.

— Милиция много чего считала.

— А вы?

— Я считал себя виноватым.

— В ее смерти?

— Сначала в смерти. Потом в том, что не любил. Потом в том, что любил. Потом в книге. Человек способен подобрать себе вину по размеру.

Нина молчала.

— Вера была сильным исследователем, — продолжил Ланский. — Возможно, сильнее, чем я тогда понимал. Но ее текст не был готовой рукописью. Я сделал из этих разрозненных и противоречивых идей книгу. И она того стоит.

— И поставили свое имя.

— Да.

— Почему не ее?

— Потому что книга не ее .

— А идеи?

— Идеи не носят паспортов.

— Зато авторы носят.

Ланский устало улыбнулся.

— Хорошая фраза. Запишите. Потом решим, чья.

Перед тем как уйти, он сказал:

— Не делайте из нее святую. Вера хотела славы, ревновала к чужим мыслям и умела быть жестокой.

— Это не отменяет того, что с ней поступили несправедливо.