Время — удивительная субстанция

Время — удивительная субстанция. То летит, то тянется. То идёт по горизонтали, то ныряет вниз, то устремляется вверх. У каждого свой крест. Из-под толщи лет вдруг появилось одно детское воспоминание. Было мне тогда, наверное, лет 7. Мы жили на Крайнем Севере, в том месте, которое до сих пор мне снится. Холодные реки, низкое свинцовое небо, перелетные гуси. Речные песчаные отмели, на которые можно было перейти вброд от самого дома. На этих песчаных косах летом по вечерам мы, дети, собирали плавник и жгли костры. Вечера полярным летом были светлые и родителям нас было видно издалека. А днём на песке мы собирали сердолики, похожие на мокрые разноцветные леденцы. Рыба плескалась у самого берега и обычным делом в младшей школе было выскочить из дома, наловить по быстрому рыбы и пожарить на обед родителям. Земля моя обетованная. Через рыбу я и познакомилась с одним необычным человеком, который в те детские годы переплелся в моем сознании с героями сказок и казался мне тоже волшебным существом. Сейчас я понимаю, что он таким и был. 

Мы жили в маленьком поселке, вокруг была якутская тайга. Жители поселка представляли собой пёстрое сообщество —семьи интеллигенции, геологи, учителя и врачи, местные якуты, много освободившихся заключённых, уголовных, политических и экономических. Жили мирно, замков на дверь не вешали. Отец мой был начальником геологической партии и знал множество разных людей. Он любил рыбачить и под самым нашим домом, а он стоял на берегу, была привязана моторная лодка. Мы часто вдвоем уезжали на рыбалку и ближние места на реке отец знал хорошо. Но мама любила жареных карасей, за ними надо было ехать в другие места. Тогда отец брал проводника из местных. Чаще всего проводником был один человек, это было невероятно, но он был сыном якутки и кубинца. Как вообще могла произойти встреча людей с разных концов света — в голове не укладывается. То ли кубинские коммунисты были с дружеским визитом в наших краях, то ли ещё что-то, но в результате появился весёлый очень смуглый якут. Я ещё помню его мать, пожилую якутку (хотя понимаю, что лет ей тогда, наверное, было как мне сейчас, но тогда она казалась совсем старухой). Женщина эта шила унты из оленьих шкур и расшивала их бисером, и мы с мамой однажды ходили к ней, чтобы заказать мне обновку на зиму. За карасями мы ездили в начале осени, когда карась набирает жир перед зимовкой. В эти поездки свою лодку отец оставлял дома, мы плыли на лодке проводника. Сначала шли на моторе, а потом сворачивали в узкую протоку и мотор выключали, проводник переходил на нос и греб одним веслом. Отец сидел рядом со мной и придерживал меня рукой. Иногда проводник рассказывал истории. Про то, как река размывает берег и становятся видны вмерзшие в мерзлоту кости зверей, которые жили здесь раньше. Некоторые такие кости он отдавал отцу, и я помню, как мы с братом ими играли. Рассказывал, как он с другими мужчинами строил домик на высоте между деревьями, чтобы похоронить шамана. Обязательно надо на высоте, чтобы с неба могла спуститься большая птица и забрать душу на небо. И что когда шаман умирал, три дня бушевала буря, сердилась, что старик не оставил после себя наследника. И теперь у них шамана нет, есть далеко один, но слабый. А ещё рассказывал, что если умрет совсем маленький ребенок, то находят дупло в дереве, прячут туда тело, а дыру в дереве закрывают, чтобы никто не нашел. Многие истории забылись, но в голове остались картинки. Про то, как река размыла старое захоронение и стали видны остатки лодки. В ней лежали мужчина и женщина, тела полностью истлели, но сохранилась нарядная одежда из оленьих шкур. Около мужчины лежало все нужное для охоты, нож, копьё и острога, а около женщины костяные иглы и шило, сердоликовые бусины и бронзовые бляшки. И еще у женщины были длинные черные косы, красиво украшенные. Сначала думали позвать учёных, но старики сказали, что не надо и велели все закопать.

Потом мы причаливаем и идем по суше, земля пружинит под ногами, деревья становятся чахлые, кривые. Начинаются болота. Кочки, на которые можно наступать, хорошо заметны, они поросли жесткой жёлтой травой, между ними затянуто сочно зелёным. Болото оттаяло сверху, но там, в глубине, не оттаивает никогда. Мы останавливаемся и проводник опускается на колени, погружает руку между кочками, в густую тину и начинает шарить там рукой, а мы с отцом внимательно наблюдаем. Через некоторое время он вытаскивает большого жирного карася. Карась вяло трепыхается, но как-то сонно. Он похож на толстого поросёнка. Так мужчины вытаскивают карасей и набирают целую кучу. Я тоже пробую, но моя рука слишком маленькая и ничего не достает. Но я помню, как старательно шарю рукой в холодной грязи, она ледяная на ощупь и рука быстро замерзает. Вообще удивительно, как карась может здесь жить, в такой густоте, как он может тут двигаться. И, конечно, никакая другая рыба здесь жить бы не могла. Потом смутно помню, что на обратном пути я засыпаю и в дом отец заносит меня на руках. С меня стаскивают грязные резиновые сапоги и я засыпаю. Во сне я плыву в лодке по реке. На носу стоит мужчина в одежде из оленьих шкур и гребёт одним веслом. С собой у него острога и все нужное для охоты. Рядом со мной сидит женщина с длинными черными косами, в одежде из оленьих шкур, расшитой бисером. Она придерживает меня рукой. Вода в реке свинцово синяя, моего любимого цвета. В небе кружит большая птица, она приглядывает за нами сверху.